Общее с кем?
— Ну ладно. Слушай меня, — заговорил Петр деловито. — Выведут вас в наручниках. Рожи разбитые…
Он сказал — “рожи”? Я не ослышался?
— Народ вас поддержит.
А кто его знает, этот народ.
— Может, еще стреножить нас? — проговорил Жоз дерзко.
— А чем ты будешь мяч вести?
— …! — ответил Жоз.
Но по лицу неожиданно получил я.
— Я сделаю из тебя человека! Кровь из носа! — сообщил мне Петр.
Это уже есть.
— И с него ты пример не бери! Он сам уже с себя пример брать не хочет! Правильно, Жоз?
— …Правильно, — хмуро ответил тот.
— А ты выйдешь в повязке. — Имиджмейкер повернулся ко мне: — И что она в крови будет немного — это даже хорошо!
Это даже отлично.
— Но сорвешь ее! И, смело ею размахивая, побежишь в центр поля.
— В наручниках буду размахивать–то?
— Ладно. Тогда без них.
— Тогда и он, — я указал на Жоза, — без них.
— Кто же тогда на трибунах переживать–то за вас будет? — вздохнул Петр. — А выше? — Он показал пальцем — …Тем более! Есть в вас что–то святое или нет? — воскликнул он. — Работать с вами — вспотеешь материться! И проигрывать будете: понял, нет? — Он поднес кулак к носу Жоза. — Чтоб вчерашних шуток не повторял. Проигрывать будете с треском! — Он потряс кулаком — …И тогда, если есть у людей души и если Он хоть чуть их слышит, — хлынет дождь! Да еще какой! И судья матч отменит. Ему проплачено. Ясно все? — Грозно, но весело он глянул на нас. — Второе пришествие фактически делаем! — торжественно произнес он. — Иди с ними в раздевалку, — сказал он водителю. — Я, тьфу, тьфу, сглазить боюсь! Этому, — на меня указал, — надень тоже командные трусы. Чтобы он тоже ассоциировался, — (грамотный имиджмейкер, а с трудом выговорил), — с нашей командой. Ну… идите! — Он стер непрошеную слезу. — …Родина вам доверила, — хрипло произнес он. И повязал мне полотенце, утыканное терниями.
Загнали Бога в западню? Ну нет уж!
— Понял, — сказал шофер. — Выходи.
— Р–р–р–р–я! — азартно выкрикнул Жоз.
…Очевидно, что–то не поняли мы. Выскочили с Жозом на поле, размахивая атласными форменными трусами, и более никакой одежды на нас не оказалось. Я, впрочем, был не совсем гол: прихваченный полотенцем, болтался рулон обоев — приличия мы все ж таки соблюли! Трибуны встретили нас овацией… Наконец–то победа! Мы обежали полный круг, и тут–то, опомнившись, нас стала ловить милиция, но от нее мы отбились. Им главное было — выкинуть нас со стадиона. Удалось затеряться в народе. Бомжи помогли нам переодеться к ужину…
Ночевали мы с Жозом на Морвокзале, из–за которого, в общем, все это и началось. Тут тоже победа полная: народ ночевал теперь абсолютно свободно, я бы сказал, чересчур — даже лежа на батареях. Нам, фактическим освободителям, нашли местечко только лишь в туалете, в углу, на кафеле, на полу. Гримасы свободы. Спалось не особенно сладко, душили запахи — и мысли. Конечно, не все произошло так, как мечталось, хотя все сбылось. Но как–то не думал я, что окажусь тут в такой роли… В какой?! Дождя, естественно, не было — даже вода в туалете прекратилась. Лежи уж на завоеванном месте, а то и это займут! По–братски расстелив обои, мы задремали. Но кое–что отвлекало! Не то, что вы думаете, — это–то как раз естественно тут. Странно другое — тоже веяние времени, жесткое коммерческое использование площадей, — по–нашему, по–капиталистически, даже в уборной теперь стояли игровые автоматы, у стенки, свободной от писсуаров. И автоматы эти, что удивительно, вызывали ажиотаж значительно больший, чем те, что были в зале ожидания, — какие–то коммерческие тонкости… Люди ерзали на маленьких стульчиках, лупили по клавишам, зыркали на экране. Там открывались карты: тройки, семерки, дамы.
Мы с Жозом ворочались. Конечно, можно было заночевать в степи, но — за что боролись?
— …Мимо! Семен, у тебя сколько?
— Девяносто. А у тебя?
— Сто десять!
— Да. Похоже, тут нечего больше ловить.
Что интересно, эта пагубная страсть охомутала людей самых разных: и зачуханного интеллигента, и вальяжного бизнесмена, и стриженого амбала.
— Ну что… пошли, что ли?
— Мне некуда отсюда идти!