руки из алебастра.
Это больничное утро,
смерти холодная астра.
Свет больничной иконы,
кровь подмешена к маслу.
Господи, мой бессонный,
снежная птица на красном.
* *
*
Меня, что в этот мир пришла
уключиной непарного весла,
в какой-нибудь необозримой эре,
укутанной звериною мездрой,
меня найдут, как клинопись в пещере,
когда наступит снова мезозой.
И подо льдом в неповторимом блеске
сверкнет из мрака первозданный мак.
От волчьей ямы — до небесной фрески
один лишь шаг.
* *
*
Опять-таки, как же везет богатым!
Заморозиться на сто или двести лет,
победить
болезнь и смерть.
И вот ты выходишь из ледяного ломбарда.
— Как самочувствие? — галдят репортеры.
— На все сто!
Правда, праправнуки могут тебя не признать,
будут брезговать, как звероящером.
И где раздобыть такие несусветные деньги?
Но можно... сдать квартиру... совсем по дешевке
сумасшедшим жильцам
на целых сто лет.
А где пребудет, куда унесется Душа,
как она возвратится в то же самое тело,
попирая Заветы?
Или... Судный день уже наступил,
а мы его проморгали?
* *
*
Слепнущий пес уходит, как старый шаман,
в известный только ему океан.
Расширяется омут, из которого лет шестнадцать назад
он выплыл щенком, чтобы жить невпопад.
А на том берегу, рассекая арктический мрак,
бродят тени ушедших собак.
Небо, полное звезд, леденящее небо не дремлет.
Кончается командировка на Землю.
* *
*
Пыль кружит над переулком,
залетает в строгий зал.
Органист играет “Мурку”,
он от Генделя устал.
Вы, ценители крутые,
не мутит вас, не знобит?
По России, по России
это реквием звучит.
* *
*
Изменились глаза и улыбка,
море слез перешедшая вброд
с тонким прутиком,
с дудочкой гибкой,
только голос все тот же, все тот —
древний бог, из египетских скважин
зачерпнувший полуденный свет,
пролетевший над сумрачной сажей
всех знобящих потерянных лет.
Это он — как в очнувшейся песне,
запоздалой любовью влеком,
зимней ночью
по пряничной Пресне
по морозу идет босиком.
* *
*
Похожий на сворованный брильянт,
блестит Арбат и славит клиентуру,
и прокурор выходит на Арбат,
оставив Генпрокуратуру.
Нарядный итальянский ресторан
его манит тенистою террасой,
плывущий как катамаран
среди плотвы полуденного часа.
Как хорошо обедать в тишине
(хрустят меню, как дорогие книги)
и растворять в оранжевом вине
крутые мысли, мелкие интриги.
И видит он смиренный робкий взгляд —
старик и женщина стоят у входа,
и думает: не зря же говорят,
что отдыхает на таких природа.
У ней лежит ребенок на руках
в каком-то сером, ветхом полотенце.
Он слышит шепот: все печаль и прах,
пойдем, Мария, не томи младенца.
...Уходят двое в тот кромешный сад,
откуда вечный путь ведет к Голгофе,
пока бряцает музыкой Арбат,
пока под тентом допивают кофе.