При этом читатель, конечно, догадывается, что сюжеты Горлановой и Букура оплачены личным опытом самих сочинителей. Что прототипы, например, “Романа воспитания” являются авторами и романа, и рискованного жизненного эксперимента по удочерению уличной девочки.
Теперь можно проверить догадки. Горланова прямо заявляет свой новый роман-монолог “Нельзя. Можно. Нельзя” как автобиографический. В нем мы читаем истории, как будто знакомые по прежним рассказам. И все же истории те, да не те. Биография автора, о которой читатель только догадывался, в новых произведениях стала творческим заданием, а что было доселе главным — сюжет, приключения яркого, “устного”, живого слова героя, — уходит в скобки. Причем вполне буквально — то и дело встречаешь замечания в скобках: “об этом у меня есть рассказ”. Так изменяется статус художественного слова: биография, непридуманное становится собственно текстом, “фикциональная”, художественная проза — комментарием к нему, заметками на полях.
О чем новый роман Горлановой? О свободе. Редакция журнала “Знамя” наградила роман “Нельзя. Можно. Нельзя” специальной премией за лучшее произведение “о приключениях свободы в России”. Справедливо. Но главное не это: важно, что и роман, и повесть являют собой истории “вочеловечения” (в характерном блоковском смысле). Это взросление, становление женщины, обретение писательницей умения по-своему видеть мир: “Зрение не в глазах, а внутри нас — в мозгу! И я должна изнутри научиться смотреть — так, чтобы полюбить...” То есть роман-монолог Горлановой — это в некотором смысле исповедь, роман-биография, средство постижения себя и времени.
Горлановский роман прямо обозначает траекторию авторской судьбы уже самим своим названием — “Нельзя. Можно. Нельзя”. Первое “нельзя” означает, что в советское время свобода в России была невозможна из-за идеологических запретов. А тяга к свободе заложена в героине едва ли не генетически: “От матери мне достались общительность и любовь ко всему миру, от отца — затаенная нелюбовь к советской несвободе”. Советская несвобода в романе вытесняется погружением в сферу семьи, быта, детства. Символичен в этом смысле эпизод смерти Сталина, запомнившийся девочке тем, что строгий отец впервые взял ее на руки. “ День смерти Сталина был одним из самых невероятных в моем детстве! Проходил какой-то митинг, ничего этого не помню (кроме портретов вождей: Ленин и Сталин в полный рост). Главное: отец взял меня на плечи! Раз в жизни... Без ума от счастья, я не знала, за что держаться там, наверху. Сначала старалась руками — за воздух: вот я здесь — на папиных плечах, смотрите все!”
Вообще похороны Сталина стали, кажется, частым эпизодом в современной женской прозе, приобретая символическое значение. Достаточно вспомнить аналогичную сцену в нашумевшем недавно “Казусе Кукоцкого” Людмилы Улицкой, где девочек, едва не погибших в толпе на похоронах отца народов, ищет их собственный (хотя неродной) отец: “Именно в этот момент они стали сестрами”. В романе Ирины Полянской “Прохождение тени” именно отец, грозное божество героини, радуясь, приносит весть о смерти Сталина. Девочки во всех этих романах словно бы проходят новую инициацию, отчасти обратную: они переходят не из малого мира семьи в большой — мир рода, но освобождаются из-под тотальной власти тирана тем, что переходят в сферу семьи, под власть отца (от которой, впрочем, им тоже предстоит освобождаться). А поиск отца оборачивается поиском собственной идентичности, новых координат в истории и биографии.
Свободе, как явствует из горлановского романа, необходимо учиться. Например, ранние студенческие упражнения в вольнодумстве — отнюдь не свобода, а “раскованность, но и только”. И любовь не дает личной свободы: “У меня ведь руки дрожали всякий раз, когда я собиралась на свидание. А вдруг он не придет? Всю жизнь бы и ходила с дрожащими руками, в рот бы милому смотрела... Нет, никакой свободой тут не пахло даже, ровно наоборот — я стала б рабой любви. Это была пытка счастьем”.
Писательство же — безусловно, акт свободного выбора: “Оставалось еще много свободы: о ком писать, в каком жанре, сколько времени...” Но такой выбор в нашей стране (при том, что есть семья — муж-писатель, четверо детей) влечет за собой бедность, кромешно тяжелый быт, бесконечный труд... И всюду мерещится вечный надзор всевидящего ока КГБ.
Потом, в перестройку, оказалось, что все можно — даже, к счастью, публиковать свои произведения в журналах.