Татьяна КАСАТКИНА.
1 Эту книгу Э. Чорана включил в свою “Книжную полку” Евгений Ермолин (“Новый мир”, 2003, № 10). Татьяна Касаткина дает здесь более развернутый отклик на сочинение мыслителя. (Примеч. ред.)
2 Вообще выход почти одновременных, двух независимо друг от друга подготовленных книг, представляющих нам творчество Чорана-Сиорана, можно считать чудом. То есть чудо — в этой одновременности и в удивительной взаимодополняемости, благодаря которой мы действительно можем познакомиться с творчеством и личностью мыслителя в полноте, неожиданной при практически первом появлении его произведений на русском языке. Книга, подготовленная В. Никитиным, содержит произведения 1949 — 1964 годов: “О разложении основ”, “Искушение существованием”, “История и утопия”, “Падение во время”; книга, изданная Б. Дубиным, — произведения 1969 — 1986 годов: “Злой демиург”, “Разлад”, “Упражнения в славословии” (эссе о Жозефе де Местре, Беккете, Мирче Элиаде, Каюа, Мишо, Фондане, Борхесе, Марии Самбрано, Вейнингере и других) и записные книжки 1959 — 1972 годов. Начинать чтение, по-моему, следует с записных книжек: это тот случай, когда простить философа можно, только поняв человека.
3 Смерть, случившуюся по не зависящим от человека обстоятельствам, нельзя считать исправлением рождения, это скорее еще одна непоправимость.
4 При этом Чоран всегда остро ощущал то, что сформулировал в записной книжке 1969 года: “Смерть — самая странная (и вместе с тем самая естественная) разновидность фиаско, неудачи, краха. Самый полный из наших провалов — это смерть”.
Невольно вспоминается тот, кто, может быть, впервые оформил положение, противоположное чорановскому, — “смерть есть извращение основного принципа: жизни” — как претензию к человеку, как упрек ему: “Аз рех: бози есте, и сынове Вышняго вси. Вы же яко человецы умираете, и яко един от князей падаете” (Пс. 81: 6 — 7).
5 Если бы не это, борьбу Чорана можно было бы попытаться описать в рамках буддийского “избавления от привязанностей”, пути к нирване (“угасанию”), иначе недостижимой. Ибо, кажется, единственной его настоящей привязанностью была привязанность к земной славе… Или в терминах борьбы гордости с честолюбием: честолюбец жаждет известности, гордец мечтает ею пренебречь.
6 “То, что нельзя осмыслить в понятиях религии, даже и переживать не стоит” (1958).
7 Думается, что чорановская страсть к долгой ходьбе (иногда он шел подряд несколько дней и проходил огромные расстояния) связана с необходимостью ощущать — физически ощущать — оставшееся нам пространство свободы — то есть свободу движения в пространстве.
Олонецкая культура и петербургская стихия
Николай Клюев. Письма к Александру Блоку: 1907 — 1915. Публикация, вводная статья и комментарии — К. М. Азадовский. М., “Прогресс-Плеяда”, 2003, 368 стр.
Впервые письма Н. А. Клюева к А. А. Блоку были полностью опубликованы
К. М. Азадовским в четвертой книге 92-го, блоковского, тома “Литературного наследства”. Новое их издание, вышедшее в качестве приложения к двенадцатитомному собранию сочинений Блока, включает в себя помимо значительно дополненной вступительной статьи Азадовского еще и два приложения: статью Клюева “С родного берега”, написанную в форме письма к В. С. Миролюбову (отрывки из нее Блок приводил в статье “Стихия и культура”), а также переписку Клюева с В. Я. Брюсовым и его письма к И. М. Брюсовой (впервые опубликованы Азадовским в 1989 году в журнале “Русская литература”).
Предваряющая публикацию клюевских писем к Блоку вступительная статья озаглавлена Азадовским по-блоковски: “Стихия и культура”. Однако ответить на вопрос, кто в эпистолярном диалоге двух поэтов олицетворял стихию, а кто культуру, не так легко, как может показаться на первый взгляд. Из двух собеседников Блок выглядит значительно непосредственнее и естественнее (письма Блока к Клюеву не сохранились, однако их содержание отчасти возможно восстановить по клюевским ответам), тогда как Клюев гораздо более умышлен и тонко эксплуатирует целый ряд “кодовых”, по определению Азадовского, выражений, стремясь таким образом предопределить реакцию адресата.
Уже первая фраза первого клюевского письма — “Я, крестьянин Николай Клюев…” — представляет собой, несомненно, не просто констатацию факта, но и продуманную и рассчитанную на адресата автохарактеристику. Буквально в нескольких строчках Клюев с помощью расчетливо подобранной лексики и скрытых цитат кратко сообщает Блоку о своих политических симпатиях (настойчиво используя слово “товарищ”), об отвечающих чаяниям второго участника диалога эсхатологических настроениях (в тесной связке с социальными устремлениями — “Бойцы перевяжут раны и, могучие и прекрасные, в ликующей радости воскликнут: „Отныне нет смерти на земле, нужда не постучится в дверь…””) и т. д.