Не случайно поэтому общение с Клюевым воспринимается Блоком и его близкими в религиозных тонах. В декабре 1911 года мать поэта в письме к М. П. Ивановой сообщает: “Клюев нынче осенью провел с Сашей несколько дней. Сидел по ночам. Я думаю, Вы поймете всю важность этого Крещения” . Для самого Блока Клюев становится синонимом святости и России. Последнее отождествление сохранится у Блока практически до конца жизни. Наступившее у него после революции разочарование в национальном начале, с которым теперь связывается губящее поэта “отсутствие воздуха”1, повлекло за собой и изменение отношения к клюевской поэзии.
Впрочем, несмотря на то что отношения с Клюевым несомненно переживались поэтом мистически, приписывание Блоку прямого отождествления Клюева с Христом, по-видимому, не имеет под собой достаточных оснований. Остановимся на этой истории чуть подробнее.
В своих воспоминаниях о Блоке С. М. Городецкий цитировал письмо Блока к “одной из своих знакомых”: “Сестра моя, Христос среди нас. Это — Николай Клюев”. Эта фраза получила достаточно широкое распространение в научной литературе как принадлежащая Блоку. Ее, в частности, неоднократно приводит в различных разделах своей книги “Хлыст” А. Эткинд, основывая на ней замечание о “кощунстве” поэта.
Азадовский тоже цитирует воспоминания С. М. Городецкого и делает к этому фрагменту пояснение: “„Одна из знакомых” — А. А. Городецкая, жена С. М. Городецкого. Цитируемые слова Блока содержатся в письме Блока к А. А. Городецкой от 7 декабря 1911 г.”. Между тем такой фразы в указанном письме Блока к А. А. Городецкой нет. “Сереже я посылаю послание Николая Клюева, прошу Вас, возьмите его у него и прочтите, и радуйтесь, милая. Христос с Вами и Христос среди нас” — вот точный текст соответствующего пассажа из блоковского письма. Согласимся, что трактовка его в направлении, заданном С. М. Городецким, вряд ли совпадает с тем смыслом, который вкладывал в эти слова сам Блок. Не исключено также, что слова “Христос с Вами и Христос среди нас” вообще относятся не к предыдущей, а к последующей части письма, где речь идет о взаимоотношениях Блока с влюбленной в него А. А. Городецкой.
Сам Клюев, излагая в 1926 году Н. И. Архипову мифологизированную историю своих взаимоотношений с Блоком, также искажает посвященную ему фразу из блоковского письма. Однако маловероятно, чтобы Клюев, как предполагает Азадовский, “знал это письмо не в пересказе, а читал собственными глазами” — как в таком случае объяснить почти дословное совпадение его версии с “цитатой”, приводимой С. М. Городецким?
В заключение позволим себе воспользоваться случаем и указать на одну вполне очевидную, с нашей точки зрения, и вместе с тем “смыслонесущую” опечатку. В предисловии к публикации клюевских писем к Блоку Азадовский цитирует следующий фрагмент из воспоминаний А. Белого: “…ушел же Добролюбов, ушел к Добролюбову светский студент Л. Д. Семенов через два с лишком года после этого, ушел сам Лев Толстой…” Комментируя эту запись, Азадовский указывает на ошибку памяти мемуариста: “Дата неточна: Л. Д. Семенов „ушел” лишь в начале 1908 г. — через 10 лет после А. М. Добролюбова”.
Представляется, однако, что речь должна идти не об ошибке, а, как сказано выше, об опечатке. Текст Белого приводится Азадовским по двухтомнику “Александр Блок в воспоминаниях современников”, составители которого, в свою очередь, воспользовались в качестве источника известной многочисленными неточностями публикацией в петроградском журнале “Записки мечтателей” (в развернутой, “берлинской”, версии мемуаров имя Клюева в этом месте отсутствует). Резонно предположить, что в приведенном отрывке фраза про “два с лишком года” относится не к Семенову, а к Льву Толстому, а запятая просто стоит не на своем месте — ее нужно отодвинуть на несколько слов назад, чтобы фрагмент приобрел следующий вид: “…ушел же Добролюбов, ушел к Добролюбову светский студент Л. Д. Семенов, через два с лишком года после этого ушел сам Лев Толстой…” Такая правка не только упорядочивает хронологию, но и позволяет привести в порядок синтаксис.