Грейс вела себя с ними так, словно они не люди, а пациенты Господа Бога, у которых при должном и внимательном обращении неизбежно отрастут крылышки. Сначала им это нравилось, потом стало надоедать, потом — задевать, раздражать, а затем они вошли во вкус, безнаказанно эксплуатируя, унижая и размазывая ее по стенке… Своей идеальностью Грейс их просто-напросто спровоцировала, растлила, невольно превратив безобидных обывателей в монстров. То есть сама их испортила, а потом велела всех уничтожить, — несправедливо!
Людей нужно воспринимать такими, как они есть, без иллюзий. Опасно и “высокомерно” ставить над ними эксперименты, к примеру: старательно не замечать недостатков, видеть в людях только хорошее, в надежде, что они и впрямь станут лучше. Подобный идеализм неизбежно граничит с бойней; особенно у американцев, которые самоотверженно несут народам “рай на земле”, а когда народы сопротивляются “раю” — закидывают их сверхточными бомбами.
В общем:
казнить нельзя, помиловать, —
люди же все-таки! Кто и кому дал право судить их?
Но с другой стороны…
С другой стороны, мы с вами в ненастоящем городе. Мы в пространстве морально-этической теоремы. И вопрос тут ставится и решается в принципе: прощать или не прощать. Грейс явилась в Догвилль, беззащитная, гонимая, с пустыми руками, в надежде найти приют среди людей, готовых ответить любовью на любовь, сочувствием — на бескорыстную помощь, душевной симпатией на заботу о них… Она ничего не могла предложить им, кроме своего сердца, и, как ребенок, радовалась, покупая на заработанные деньги дешевые статуэтки в лавке мамаши Джинджер — ведь они были символом ее крепнущей человеческой связи с Догвиллем, свидетельством того, что ее дар принят, что она нашла себе место в жизни. Но люди вместо того, чтобы ответить благодарностью на ниспосланную им “Благодать” (Grace), предпочли по-свински уничтожить и растоптать ее дар — ее “я”. Кульминация боли наступает даже не тогда, когда садовник Чак цинично насилует Грейс, угрожая, что в противном случае выдаст ее полиции, а в тот момент, когда его жена Вера (Патриция Кларксон) разбивает на глазах у Грейс одну за другой любовно собранные статуэтки со словами: “Я остановлюсь, если ты не заплачешь”. Грейс плачет. Ее мечты рухнули. Вместо любви она встречает в людях только жестокость, предательство и садизм. Даже Том, которого она любила, единственный, на кого, как ей казалось, она может рассчитывать, предает ее. А как же? Ведь он — пастырь и должен быть со своей паствой. Встав на сторону Грейс, он окажется отщепенцем, изгоем. Кого же тогда пасти? Над кем властвовать? Как руководить моральным совершенствованием “сплоченного большинства”?
Все люди, с которыми Грейс встретилась в Догвилле, повели себя не как люди. Тому есть тысяча объяснений. Но нет оправдания. Мудрый папа-гангстер в ответ на замечание Грейс: “Мы же не осуждаем собаку за то, что она — собака”, — говорит: “Пса можно научить множеству полезных вещей, если жестоко наказывать за каждое проявление животной природы”. Жители Догвилля тоже остались бы в рамках цивилизованных норм, если бы проявления их низменной природы всякий раз встречали жесткий отпор. Но ведь они — люди, а человек — существо, по определению наделенное нравственной свободой — свободой выбора между добром и злом, — и ответственное за свой выбор. В ситуации свободного выбора догвилльцы, давно и незаметно подменившие “нравственный закон внутри нас” круговой порукой ханжеской коллективной морали, повели себя стопроцентно бесчеловечно. И как существа, предавшие собственную природу, были стерты кровавой тряпкой с черной школьной доски. Осталась только собака — нарисованный Моисей, в финальных кадрах оживающий перед камерой, — единственное создание, от рождения не обремененное долгом — “быть человеком”.