А затем — шла безэмоциональная, в методичной манере, вторая часть, сгусток всего, что мне за много лет занятий историей удалось собрать из исторического опыта. — Виды государственных устройств вообще. — Демократия как способ избежания тирании — и обречённость же демократии в её парламентарной форме определяться денежными мешками. — Как избежание этого порока — “демократия малых пространств”, земство и вырастающие из него четырёхступенчатые выборы. — “Сочетанная система управления” — твёрдой государственной вертикали сверху вниз — и творческой земской вертикали снизу вверх. — Разные системы выборов (пропорциональная, мажоритарная, метод абсолютного большинства) — и как избежать изматывания и трёпки народной жизни от выборов.
И всё это я дал не как уверенный рецепт, а как посильные соображения — и с вопросительным знаком в заголовке брошюры.
А дальше? Старт был стремительно обещающим. Едва Аля позвонила в “Комсомольскую правду”, что вот существует моя статья такого-то объёма, — редакция отважно приняла её сразу — даже не читая! (“Комсомолку” мы избрали за её огромный тираж, да она и только что напечатала “Жить не по лжи”.) Узнав про то — немедленнно взялась печатать и “Литературная газета”, не чинясь, что будет не первая, на день позже. И всё это — по одному моему имени, ещё никто не прочтя и не разобравшись. И так в сентябре 1990 — в короткие дни напечаталась моя брошюра на газетных листах невообразимым тиражом в 27 миллионов экземпляров. (“Комсомолка”, однако, обронила мой вопросительный знак в заголовке, это сильно меняло тон, вносило категоричность, которой не было у меня.)
Вот уж не ждали мы такой удачи.
Так — все основы для широкого, действительного всенародного обсуждения?
А — как бы не так.
Началось, вероятно, с Горбачёва. Он так яростно возмутился моим предсказанием о неизбежности распада СССР, что даже выступил, на погляд всему миру, в Верховном Совете. Якобы прочёл брошюру “внимательно, два раза и с карандашом” — но ударил, со всего маху, мимо: Солженицын “весь в прошлом”, проявил себя тут монархистом (?? — вот уж ни звука, ни тени; всё та же залётная кличка, перепархивающий кусок сажи, рождённый ещё кем? да пожалуй Киссинджером), — и поэтому брошюра нам целиком не подходит, со всеми её мыслями. — В поддержку вождю выступили и два депутата-украинца, выразившие гнев “всего украинского народа” против моих братских инсинуаций, и один депутат-казах. В самом Казахстане бурней: в Алма-Ате демонстративно сжигали на площади “Комсомолку” с моей статьёй. И публично — этим и завершилось всё “обсуждение”.
А не публично, нет сомнения: “Комсомолке”, “Литературке” и вообще всей прессе была дана команда не печатать отзывов на мою брошюру, вообще не обсуждать её и замолчать. Успели нам из редакции сообщить: повалили сотни писем, будем печатать из номера в номер! — но лишь в одном-двух номерах проскочили густые, горячие, разнообразные читательские отзывы — и тут же оборвались. (Через два месяца, в конце ноября, обсуждения недосмотренно вдруг всплыли ещё раз и опять угасли.) Лапа Партии по-прежнему лежала на Гласности. Ещё в декабре самодовольно надутый “Коммерсант” изрёк плоско-близорукую рецензию. (Месяцем позже дошли до нас отклики украинских газет — эмигрантских и советских. Слитно: бескрайняя ярость и непробивное невежество.) А Горбачёв (“я демократ и радикал”) как раз испрашивал себе у парламента “особых полномочий”.
Не точней Горбачёва оценили брошюру и на Западе. Например, Би-би-си присудило: “нереальный план возврата к прошлому (?)”, Солженицын не может освободиться от имперского сознания” (это — предложив сразу отпустить 11 республик из 15, а остальным трём тоже не препятствовать). “Нью рипаблик” изобразила меня на своей обложке в ленинской кепочке — мол, приехал на Финляндский вокзал. По унылой однонаправленности “разнообразной” западной политической прессы — и другие на этом же уровне. (Не мог не внести своего пошлого отзыва и Скэммел: как ему промолчать? он же “первый специалист по Солженицыну”, и все его спрашивают. Так вот: о “гласности” Солженицыну нечего сказать, вероятно он считает, что она зашла слишком далеко, — позабыл биограф, что именно я выкликнул эту “гласность” в 1969 году, когда никто этим словом и не поперхивался. А, мол, теперь Солженицын выявляется как “патриархальный популист со славянофильской страстью ко всеобщему согласию” — каковое, разумеется, вредно. И ещё же: Солженицын “наркомански склонен к „большим вопросам” жизни”. И вот по такой дребеденской умноте — учатся бедняги-студенты славистских отделений.) — В Германии и во Франции обрывки моих мыслей передали наскоро и искажённо. — Третьеэмигрантский журнал “Страна и мир” отозвался на мою брошюру взрывом негодования, а дежурный Войнович — ещё четырьмя передачами по “Свободе”.