В декабре меня неожиданно поздравил с 75-летием телеграммою Ельцин. (Не знает, что в Европе я и критиковал его сильно?) Неизбежно отвечать. Я ответил суровым перечнем сегодняшних российских язв (в которых главная вина — его.) [6]
Юбилей мой не обошли и некоторые западные газеты — но с оценками и мерками, давно у них устоявшимися: “Солженицын — в опасной близости от националистов, шовинистов; вернувшись в Россию, не примет ли объятий с ложной стороны?” (Какая нечистая совесть уже столько лет толкает их буквально взывать к Небесам, чтоб я оказался яростным “аятоллой”, чтобы въехал в Москву на коне и сразу ко власти? Без этого у них почему-то не сходится игра. И как же они будут разочарованы, когда ничто такое не состоится? Впрочем, и утрутся с такою лёгкостью, как будто ничто подобное ими и не гужено-говорено уже второй десяток лет.)
Ну, и другой постоянный мотив: “Да кто нуждается в Солженицыне сегодня в России? кого сегодня направит его православная мораль?” — тем более, что “время авторитетов в России прошло”. (Этот тезис они тоже давно и усильно нагнетают, им просто позарез надо, чтобы в России никогда впредь не возникали моральные авторитеты: без этого насколько всем легче.) “Его пламенные речи к народу не услышит никто”.
А вот тут, несмотря на 20-летнюю отлучку, я уверен, что — ещё как услышат! только не московская “элита” — а в провинции, в гуще народной, — для того и еду таким путём.
Однако в скептических предсказаниях западной прессы — есть и трезвость. За 20 лет моего изгнания и коммунистическая власть не уставала меня марать — настойчиво, всеми способами и при каждом случае. Да и в демократической печатности немало перьев насторожено ко мне. И я еду без иллюзий, что сумею эту вкоренившуюся враждебность преодолеть при возврате — да и при остатке жизни.
Да вот пока что — ни “Обустройство”, ни обращение к украинскому референдуму, ни интервью с Говорухиным не сгодились и ничего никуда не подвинули. И книги мои вглубь страны продвинулись мало, и “Красное Колесо”, раздёрганное по журналам, сработать не смогло.
Да что там! Ещё и “Архипелагом” не насытили, всё текли жалобы: “Я фронтовой офицер в отставке, ровесник Солженицына. Его книги „Архипелаг ГУЛаг” в Казахстане нет” (Казахстан, Толебенский р-н); “В продаже в книжных магазинах „Архипелага ГУЛага” нет, на чёрном рынке купить не могу при своей пенсии” (Нижний Тагил); “Давно уже хочу прочитать „Архипелаг ГУЛаг”, но такой возможности до сих пор не предоставилось. В продаже нет, в библиотеке она постоянно на руках” (пос. Шушенское, Красноярский край); “Я к вам, мать четверых детей, обращаюсь с наболевшим вопросом. Я не могу купить книгу А. Солженицына „Архипелаг ГУЛаг”. Мне книга нужна, чтобы её прочитали дети, а не выросли дураками” (Усть-Илимск).
Приходится свои книги опередить собственными ногами.
Ногами… А в европейских наших с Алей поездках я ходил плоховато и выглядел старовато. Воротясь в Вермонт, ещё прошёл те две операции, без которых не рискнул бы ехать. С опасением думал, где ж набраться сил для пространного перемещения по России с весны и как бы от пятилетней стенокардии освободиться хоть на время? Убеждённо говорю: повседневная молитва, месяцами, — и вера в её исполнение. И вот, к решающей моей весне — я вдруг неузнаваемо окреп, по весне начал расхаживать по круто холмистым вермонтским дорогам — и стенокардии совсем не чувствую! Чудо.
В последнюю вермонтскую зиму, отдаваясь двучастным рассказам, взялся я ещё и свести воедино, чтбо отстоялось во мне от русской истории XVII – XIX веков (“Русский вопрос”). Многих горячих патриотов огорчит — а ведь тбак, было — тбак. И печатать — сразу на родине, в “Новом мире”. Окончание статьи — уже о последней современности (“...к концу ХХ века”). Вот и прожил я, додержался до изменений в России. Да — не такие грезились... В иные часы овладевает мною уныние: не вижу, вообще ли выберется Россия из этой пропасти? И как же и кому её вытаскивать?
…Весной 94-го у нас в доме наступила “эпоха укладки” — архивов, книг, в сотни картонных коробок, коробок, заклеивания их ленточным “пистолетом” и росписью их боков опознавательными знаками и номерами (неизвестно когда придётся все их распаковать, так хоть знать, где искать нужное). — Тот год Ермолай работал на Тайване, в среде одних тайванцев, стал свободно говорить по-китайски. А к маю готовился, не возвращаясь в Штаты, сразу лететь во Владивосток на встречу с нами. — Игнат учился в консерватории, сразу по двум классам — фортепьяно и дирижирования, напряжённо, но счастливо, а прошлой осенью впервые гастролировал в Москве, Петербурге и Прибалтике. — Степан на 3-м курсе Гарварда изучал градостроительство, с параллельным курсом в Массачусетском Технологическом. Им ещё доучиваться. — А жадно ждал возврата на родину наш старший Митя: ведь он жил в России до 12 лет, теперь и память и привязанности остро тянули его.