Уже первая фраза первого клюевского письма — «Я, крестьянин Николай Клюев…» — представляет собой, несомненно, не просто констатацию факта, но и продуманную и рассчитанную на адресата автохарактеристику. Буквально в нескольких строчках Клюев с помощью расчетливо подобранной лексики и скрытых цитат кратко сообщает Блоку о своих политических симпатиях (настойчиво используя слово «товарищ»), об отвечающих чаяниям второго участника диалога эсхатологических настроениях (в тесной связке с социальными устремлениями — «Бойцы перевяжут раны и, могучие и прекрасные, в ликующей радости воскликнут: „Отныне нет смерти на земле, нужда не постучится в дверь…“») и т. д.
Начиная со второго письма Клюев, вдохновленный ответом Блока и присылкой блоковского сборника «Нечаянная радость» с авторским инскриптом, выстраивает тот образ и вырабатывает ту интонацию, которые, практически не изменяясь, пройдут через всю их переписку. В основе этой интонации — крайнее самоуничижение, сочетающееся с постоянными обвинениями и упреками собеседнику («уязвленно-вызывающая поза», по точной характеристике Азадовского).
Клюев оперирует оппозицией «мы» — «вы», что дает ему основание видеть в своей переписке с Блоком не просто общение двух поэтов, но и диалог надличностных сил («народа», «крестьянства», «простых людей», с одной стороны, и «дворянства», «господ», «интеллигенции» — с другой). Именно принадлежность к первой из них и испытываемые в связи с этим страдания («лютая нищета», «темный плен жизни») и дают Клюеву право на поучения и пророчества — даже когда он предъявляет собеседнику обвинения вполне личного плана (например, упрекая Блока в «физическом отвращении» по отношению к себе), он говорит не от своего лица, а от имени некой заведомо правой общности.
Важной деталью создаваемого Клюевым образа являются его постоянные ссылки на собственную «серость», «грубость», «необразованность». Черту между собой и своим адресатом Клюев проводит даже на лексическом уровне. Так, его письмо-комментарий к блоковской статье «О современном состоянии русского символизма» начинается с перечисления тех слов и имен, которые Клюев в ней якобы не понял: «теург», «Бедекер», «конкретизировать», «тезы и антитезы», «Беллини и Беато», «Синьорелли». При этом письма Клюева вполне литературны и насыщены разнообразными аллюзиями, прежде всего на поэзию Блока и религиозные тексты. Мотивировку такой эпистолярной манеры Клюев дает, не без подсказки Блока, в одном из первых же писем: «Вы пишете, что не понимаете крестьян, это немножко стесняет меня в объяснении, поневоле заставляет призывать на помощь всю свою „образованность“, чтобы быть сколько-нибудь понятным».
Но это все достаточно очевидно и естественно, интереснее другое. Блок, по всей видимости, не просто принимает такую трактовку своей переписки с олонецким поэтом, но и до некоторой степени подсказывает ее собеседнику. Он нуждается в Клюеве никак не меньше, чем начинающий стихотворец в авторитетном петербургском собрате. Судя по некоторым фразам из второго письма Клюева, Блок изначально занимает позицию «кающегося барина», отводя Клюеву функции своего рода «исповедника». Тот, в свою очередь, соглашается с отведенной ему ролью и уверенно играет ее в дальнейшем. Впрочем, впоследствии Клюев смягчает некоторые утверждения, высказанные им в ранних письмах: ср., например: «Наш брат вовсе не дичится „вас“, а попросту завидует и ненавидит…» (осень 1907) — и «Бедный человек, в частности крестьянин, любовен и нежен к человеку-барину, если он заодно с душой-тишиной…» (22 января 1910), а наиболее резкие суждения о поэзии Блока вкладываются им в уста неназванных третьих лиц: «В Питере мне говорили, что Ваши стихи утонченны, писаны для брюханов, для лежачих дам…» (22 января 1910).
Для Блока общение с Клюевым (и эпистолярное, и личное — поэты познакомились четыре года спустя после начала переписки) имело огромное значение. Он неоднократно цитировал своего корреспондента в собственных статьях, копировал его письма для друзей, читал их знакомым. Клюев был воспринят и самим поэтом, и многими близкими ему людьми как носитель незамутненного национально-религиозного духа, как «голос из народа». Сознание эпохи заранее подготовило олонецкому крестьянину подходящую нишу — ему оставалось только занять ее. Кого-то подобного напряженно ждали, и грамотное «самопозиционирование» Клюева не могло не принести результатов.