Иное отклонение от гендерной роли — сексуальная ориентация. И тут, в общем-то, тоже — мораль простая. Цените по плодам. А то вот русские поэты чего удумали — корежить смысл стихотворения Сафо. Бургин целую главу посвящает обзору их неверных, но многочисленных переводов стихотворения “Мне кажется равным богам…”. “Непристойность” его — в гомоэротизме лирической героини, которая признается в страсти к женщине. Русские поэты превращали ее страсть к женщине в ревность к ней. Бургин разбирает переводы не только проблематически, но и тонко стилистически. Так, перевод Вяч. Иванова она признала самым холодным и слишком метафоризированным.
Самая неудачная и, по иронии, самая дорогая для автора глава посвящена Софии Парнок. Автор подает ее как истинную русскую Сафо, в том смысле, что она “единственный в русской литературе откровенно лесбийский поэт”. Определение вряд ли лестное: лесбийский поэт уж точно меньше, чем просто поэт. Бургин пытается представить стихи Парнок как лирическое жизнеописание лесбиянки-поэтессы, но цитируемые стихи возражают против такого толкования. Звучат они классически-хрестоматийно, сдержанно и основаны на вполне традиционных для поэзии конфликтах. Так что не поспешим выписывать Парнок из “просто” поэтов.
Завершает книгу самая научная, филологическая, блестящая глава — интерпретация “Поэмы воздуха” Цветаевой в каббалистическом контексте. Торжество поэтического гения женщины — и триумф исследователя, подсчитавшего священное число повторов слова “воздух”, разделившего поэму на главы и проштудировавшего ее с Деревом Сефирот в уме и арканами Таро в руках.
Наталия Иванова. Невеста Букера: критический уровень 2003/2004. М., “Время”, 2005, 352 стр.
“Критика декодирует литературу и реальность” — эти слова из сборника статей Наталии Ивановой точно характеризуют ее критическую манеру. Манеру трактовать реальность знаково, как литературу, а литературные произведения — как знаки реальности. Анализировать политику — эстетически, а эстетику — политически.
Как критик Иванова прежде всего — диагност, выявляющий актуальные тенденции. Среди злободневных тем, затронутых в книге (автоклонирование писателей, премиальный соблазн, визуализация культуры, “дефолт” публики), одна вызывает особенно полемическую реакцию.
Речь идет об анализе современной словесности в контексте политической судьбы России. А точнее — об увязывании Ивановой кризиса литературы с кризисом либеральных идей. В статье с показательным названием “Литература и либеральное сознание” Иванова сосредоточивает главную интригу литературы в пространстве борьбы анти- и либерального течений, деля таким образом писателей на либералов и не-. В наше-то время, когда мы сами для себя не смеем уяснить, кто у нас заслуживает звание писателя, а кто нет, вводить такое разделение литераторов по идеологическому признаку — значит создавать ложные эстетические репутации. Ложна тут сама постановка вопроса, допущение действия писателя не в многомерной сфере искусства, а на пусть и значимой, но все же очевидно плоской арене публицистической борьбы. Политика всегда была и остается пространством эстетического предательства. Ольшанский-псевдочерносотенец, Быков-консерватор и Шаргунов-“родинец”, которых исторический пример Горького или там Маяковского ничему не научил, — все это игра в солдатики. Желание реальной власти в противовес тонкой энергии бесправного, но вечного глагола. Почти предательское небрежение силой искусства: значит, считаешь влияние литературы кастово ниже политического, сам же не веришь в свои слова . В самом деле, зачем взыскивать Царства — построим халифат на земле! Только вот империи распадаются, а Овидия по-прежнему переиздают.
Помимо больших обзорных статей, посвященных то кризису литературы, то актуальным постановкам Достоевского и Чехова, то теме путешествия в современной словесности и прочему столь же масштабному, в книге обращают на себя внимание два отдела лаконичных выступлений. Это подборка полемических выпадов по конкретным общественным вопросам (раздел “Режим”) и собрание эссе о самоличных путешествиях автора (“И так далее”). Часть эссе выполнена в необычном для литературы жанре светской хроники: “англизированный Игорь, напористый Алеша, застегнутый на все пуговицы Андрей” — это не звезды Кинотавра, а Шайтанов, Алехин, Василевский (“Николаевский экспресс”). А иные тексты смотрятся грустными патриотическими заметками: так, в лучшем, по-моему, эссе “Билет на Dinkey” автор пытается вернуть угасающий интерес славистки из Принстона к новой кризисной России, но, по несчастью, в Абрамцеве, которое автор использует как довод в пользу нашей родины, американка запросилась в туалет, и это поставило большое немытое очко, в смысле — точку, в истории ее любви к России.