Роман “Вид на крепость” — история преображения двух идеалисток, живущих в разных условиях, но тем более похожих своим несоответствием миру, своим желанием большего, чем повседневность. Медленное, вялое отчаяние по поводу несостоявшейся самореализации, разочарование в своей судьбе приводят бедную петербуржанку Лену к раковой опухоли, а ее богатую подругу, американку Веру, — к развалу благополучной на вид семьи. Из испытаний обе выходят освобожденными, покаявшимися в былом унынии.
Автор хочет, чтобы героини обоих романов смотрелись творческими, избранными личностями, но выходки их банальны, мысли путанны, поступки часто неидеальны. Письмо порой слащаво-масслитовское, вроде “малютки”, теребящей платьице, или “танцующей” швабры. Речь неровная — разговорно-лихое “скрючило” смешно рядом с описанием вида из окна, публицистичны “рожи политических и бесстыжие зады настоящих проституток”. У кошки — “попа”, у героини — “зад”. А “жуткие обдиралы” и “этот гад” — лексика из дневника, а не из романов такого рода.
Если “Вид на крепость”, претендуя зараз на решение и социальных, и философских, и гендерных, и психологических проблем, похож скорее на выстраданно-исповедальный человеческий документ, то “Неаполь чудный” вышел более цельным, не слащавым и по-хорошему злым. Эстетическое удовольствие гарантировано тем фактом, что в романе использованы и преображены в орудие “серьезной” литературы сюжетные каноны любовного чтива. Изменщик-муж, неюная женщина, решившая в пику мужу изменить саму себя, бедный молодой любовник в “чудной” Италии… Решить такую завязку в самом серьезном, строго реалистическом духе, из любовного сделать психологически достоверный роман — как-никак достижение автора.
2
Леонид Жуховицкий. Как стать писателем за 10 часов. Руководство для всех, кто хочет прославиться. М., “РИПОЛ классик”, 2005, 160 стр.
Несмотря на то что заглавная часть книги занимает в ней только треть, остальное пространство уступая эссе-воспоминаниям и рассуждениям, автор продолжает учительствовать на протяжении всего сборника. Прежде всего — самой демонстрацией своих эстетических принципов, которые в контексте нашей “полки” вступают в острую полемику со взглядами Вячеслава Пьецуха.
Собственно, виртуальный образ “Пьецух-против-Жуховицкого” и символизирует противостояние вечности — сиюминутному, глубины — наносному, истинной прогрессивности — прогрессистскому ретроградству. Пьецух размышляет о непостижимой тайне гениальности и иронизирует над Горьким, поставившим во главу угла трудолюбие, — Жуховицкий предлагает побольше трудиться и получше учиться. Пьецух замирает перед тайной вытеснения жизнью ею же порожденного гения — Жуховицкий комментирует страдания писателей в том роде, что “именно так классики отрабатывали будущее бессмертие”. У Пьецуха “последним гением” предстает Шукшин, потому что, по его мнению, после Шукшина никто из писателей не выдумал пороху (эстетический критерий), — Жуховицкий венчает этим титулом Окуджаву, потому, мол, что это был последний пророк добра (критерий тематический и моралистический).
Для Пьецуха в искусстве все тайно, для Жуховицкого все давно ясно. Тырь цитаты у поэтов — будет недурное заглавие. Пиши светло, как Тургенев, а не как Достоевский, — ведь читателям нужны “рекомендации конструктивные”. И не надейся на критиков — они занимаются только собой, им маститые нужны, а не начинающие. Метод обучения литературе по Жуховицкому плодит рационалистов-эпигонов, мыслящих в рамках банальных представлений о мире.
Как это ни печально, автор книги находится в плену понятий ненавидимой им, но накрепко воспитавшей его советской эпохи. Именно оттуда его тяга к литературному культу личности. Жуховицкий ужасается тому, что Окуджаву можно попросить посторожить вещи, близоруко гордится бессменностью шестидесятников в литературе, панически осуждает Белинского за критику Пушкина, а Достоевского — за спор с Тургеневым.
Наконец, само стилистическое исполнение книги наводит тоскливое ощущение возврата “совковой” риторики, до сих пор популярной у определенной части старшего поколения. Особенно смешна она в антисоветских по смыслу высказываниях: “Песни Галича били аппаратчика в самое больное место: поэт едко и точно обнажал корыстную, рваческую (что за звукоряд, Боже мой! — В. П. ), воровскую подоплеку режима, он срывал с чиновника ту рубашку, что была ближе всего к телу”, — ну, заменим аппаратчика на буржуазию, а песни Галича на любой обласканный былой властью текст. Вот и получается: прежде чем браться за “эстетику”, надо изжить в себе “политику”. Иначе выходит расхождение с природой искусства.