В интонациях очерка про Лепетуху кроме обличительных нот есть и чисто человеческая сокрушенность и даже — сострадание подводнику: Лепетуха по состоянию здоровья вообще не имел права опускаться под воду в том батискафе, и скорей всего именно поэтому им легче всего было манипулировать. Или другой персонаж Кашина — прокурор, для близких сердцу Кашина нацболов один из самых ненавистных людей, выступающий на большинстве процессов против НБП гособвинителем. Он безжалостен, он упоен своей властью, он почти открыто презирает саму процедуру судебного разбирательства (“Когда выступают защитники, или свидетели защиты, или сами обвиняемые, он сидит за своим столом и демонстративно читает газету „Спорт-Экспресс””); и вдруг автор, разговорившись с прокурором в неформальной обстановке, слышит его жалобы на двусмысленность своей роли: прокурору жалко этих заигравшихся дурачков, он с большим удовольствием выступал бы их адвокатом, но... положение обязывает. И Кашин видит перед собой и описывает страдающего человека, такую же, по сути, жертву, как и его обвиняемые (“Гособвинитель”).
В лучших (с моей точки зрения) текстах Кашина нет цинизма профессионального обличителя, смакующего нелепость и преступную глупость окружающего и соответственно — собственные проницательность и превосходство. Кашиным здесь ведет личная оскорбленность человеческим неблагообразием.
Но это чувство.
Сложности начинаются, когда Кашин пытается думать. Вот, скажем, в эссе “Урок Волочковой” молодой журналист обличает либералов, слишком уж упоенно, как ему кажется, обрушившихся на авторов обращения “представителей общественности” в поддержку приговора Ходорковскому. И тут автор, не раз и не два объяснявший читателю, чего стоит наш суд, выдает, например, такое: “Представим, что завтра появится обращение — допустим, к президенту — по поводу морального облика засудившей Ходорковского судьи Колесниковой. Там будет написано, какая Колесникова сволочь, будут слова насчет того, как она вообще может работать судьей, и будет сказано в конце — Владимир, мол, Владимирович, просим вас как гаранта конституции поспособствовать тому, чтобы эта Колесникова больше судьей не работала. Можно представить такое письмо? Легко”. Для того чтобы выдержать пафос этого высказывания, автор вольно или невольно становится в позу человека, искренне верящего, что решала судьбу Ходорковского именно судья Колесникова и никто другой.
Или еще один пассаж в том же тексте: “Кинорежиссер должен снимать кино. Певец — петь. Балерина — крутить фуэте. И это относится не только к тем случаям, когда кинорежиссер, балерина и певец подписывают письмо, которое не нравится либеральной интеллигенции, а ко всем ситуациям без исключения”. Высказывание, способное поставить в тупик постоянного читателя Кашина, — ведь во множестве других случаев он так же горячо жаловался на отсутствие у нас в стране гражданского общества, то есть общественного мнения и институций и каналов для его выражения. Журналиста почему-то очень страшит возможность “истерик в стиле „не подавать руки””, ну а разного рода обращения к общественности и к власти определяются им исключительно как “доносы”. И он дает наставление либералам, от которых эта мерзость и пошла: “Только тогда, когда каждый, считающий себя либералом, поймет, что неприлично писать доносы даже на плохих (с его точки зрения) людей, — только тогда будет надежда на то, что кто-то еще прекратит писать доносы на хороших (опять же — с точки зрения среднестатистического либерала)”. При этом, например, речь Шолохова на ХХIII съезде КПСС против Синявского и Даниэля молодому человеку кажется морально оправданной: “Шолохов был честным писателем и честным коммунистом, та его знаменитая речь — не составленный безликим аппаратчиком донос, а гражданская позиция”. Менее всего я хочу спорить здесь с Кашиным, я пытаюсь разобраться в логике молодого человека. Кашин не раз продекларировал (и даже продемонстрировал) свою объективность журналиста. То есть способность в оценке человека или ситуации подняться над идеологической зашоренностью мышления. Но почему у него получается, что у одних (“честных коммунистов”) может быть “гражданская позиция”, а у других (“доносчиков-либералов”) не может ее быть по определению?