И получается — никуда не денешься, — что эта оппозиционность той самой старинной русской разновидности, которую в свое время описывал еще Горький в “Климе Самгине”, — другими словами, фрондерство. Скажем, выпало бы Кашину родиться лет на тридцать раньше, то в 70-е он с тем же пылом обличал бы (в компании единомышленников) Брежнева и Андропова, читал бы сам- и тамиздат и — чего не бывает — может, даже писал бы для “Хроники текущих событий”. То есть был бы против официоза. Ну а коль официальной властью стала для него власть Ельцина и Гайдара, то он по тем же самым причинам стал писать левопатриотические статьи и тосковать по утраченному СССР как по Великой Стране. И это было абсолютно искренне. Я уже упоминал его очерк “Спасение флага” — про то, как затошнило его при виде употребляемых “Идущими вместе” стариков и флагов СССР. Вот финальный абзац очерка: “Поэтому, уходя с Болотной площади, я перехватил первую попавшуюся старушку, у которой в руках был красный флаг, и, стараясь говорить милицейским голосом, приказал ей: „Сдайте инвентарь”. Старушка отдала мне флаг, я забросил древко на плечо и торжественно пошел через мост к метро „Третьяковская”. Можете считать меня мелким жуликом или воришкой, но я до сих пор уверен, что сделал важное дело. Спас флаг”. Боюсь, в этой ситуации я уже никогда не смогу объяснить молодым, что и в наше советское время, в нашей Великой Стране функции красного флага были точно такими же — госинвентаря, выдаваемого гражданам для ежегодных массовок на “ноябрьские” и “майские” праздники пред трибунами парт- и хозактива, перед теми же телекамерами. Но молодой человек действительно верит, что “спас флаг”. Потому что во что-то же ему надо верить. Что-то же должно разгонять кровь. В ельцинские времена Кашин “голосовал за КПРФ — именно как за партию, символизирующую Россию, которую мы потеряли, — с ракетами, ползущими в праздники по Красной площади, плачущей на пьедестале почета Ириной Родниной, киноэпопеей „Освобождение” и прочими милыми и навсегда утраченными признаками жизни в Великой Стране” (“Отсутствие самолета”).
В рамках такой вот “эмоциональной оппозиционности” нет противоречия в том, что один и тот же человек уважает Лукашенко и любит обличителя Лукашенко Илью Яшина, ругает мертвящее дыхание совка в нашей жизни и считает нацболов лучшими людьми современной России. Тут не в идеях дело. Дело в потребности кому-то противостоять. “В марте, на одном из первых их (нацболов. — С. К. ) мирных захватов — в офисе „Единой России”, — я прошел в здание с ними, и, поверьте, торчать из окна этого учреждения, глядя на разбегающихся жирных бюрократов и развевающееся рядом с тобой красное знамя с серпом и молотом, — самое большое удовольствие, которое может быть” (“Похороны, нацболы и стиральная машина”). Просто для темпераментного живого человека невыносима энергетическая ослабленность окружающей жизни — “Путинская эпоха тосклива”, замечает он.
Что ж, есть надежда, правда слабая (двадцать пять лет — это уже не шестнадцать), что Кашин, одаренный журналист и милый молодой человек, переборет Кашина-идеолога.
...Заканчивая этот обзор, я попытался определить, что больше всего зацепило меня в кашинских текстах, и почему-то первой всплыла в памяти фраза вполне “периферийная”, не фраза даже, а обрывок фразы: “...я сам в свое время, раздобыв номер мобильного Волочковой, любил, когда выпью, звонить ей и звать ее за себя замуж — и ни разу не послала, всегда терпеливо слушала и что-то отвечала”. Ужасно интересно, как молодой человек в тех разговорах представлялся, чем, как говорят нынешние, понтовался?
1 Поскольку подавляющее большинство цитируемых текстов О. Кашина доступны в Интернете с двух страниц, указанных здесь, цитаты в обозрении будут сопровождаться не ссылками, а только названиями очерков.
Книги
Дмитрий Воденников, Светлана Лин. Вкусный обед для равнодушных кошек. М., О.Г.И., 2005, 136 стр., 1000 экз.
Собрание новых стихов известного поэта, перемежаемых текстами интервью, которые Воденников дает Светлане Лин. “Я — так несовершенен, / язык так несовершенен, / мир — так несовершенен, / а главное, люди, живущие в нем, так ленивы и неблагодарны, / что, разумеется, никакое прямое высказывание невозможно. / Только оно — ЕСТЬ”.