*
Сопьешься в этом городишке,
пока прославишься.
Домой
бредешь в поношенном пальтишке,
в ботинках стоптанных,
конвой
бездомных псов сопровождает
тебя до станции,
и рай
напротив звездами мерцает
там, где овраги и сарай...
А поезд тронется —
с обрыва
в окно черемухой пахнет,
и забываешься счастливо,
пока состав в ночи ползет,
и незаметно засыпаешь
и в этом полузабытьи
над мирозданьем пролетаешь
в сады нездешние Твои.
* *
*
Спасибо, Господи, за то,
что осень и стою в пальто,
еще живой на поле брани,
и что звенит еще в кармане,
и что стекляшка у залива
открыта — можно выпить пива,
отечества вдыхая дым.
И в горле ком: Таврида, Крым...
* *
*
Камни, Таврида, твои солоны, горячи,
тридцать три года я грелся на них — на печи.
Тридцать три года смотрел на простор вековой,
но утомил и меня однозвучный прибой.
Бес ли попутал, а может быть, классик: “В Москву!”
Сел в самолет — и на чахлую вышел траву
в парке столичном, где ждал меня хмурый дружок,
выпил вина, а закуска — колючий снежок.
Ветер трубил-завывал в заводскую трубу:
только дурак может выбрать такую судьбу.
Видишь в домах золотой за окошками свет,
а у тебя за душой ни копеечки нет.
“Нам не гулять, не сидеть за столом на пиру, —
Друг мне сказал. — Я в свою возвращаюсь дыру”.
Стерва Москва на морозе румяна, свежа,
сытым — жена и продажная тварь — для бомжа.
В слезы мои, золотая, хоть верь, хоть не верь,
ты и сама извелась от измен и потерь.
Жил, пропадал, ненавидел тебя и любил,
но и такой еще больше тебе я не мил.
Встал и стою на распутье: не там и не здесь,
застит глаза непроглядная едкая взвесь.
Жадные псы добела обглодали мослы
павшей страны. Вон и Крым умыкнули хохлы.
Как возвращусь, заору в набежавший прибой:
что сотворил ты, Господь, с моей бедной страной!
Ярость моя возмутит седовласый простор —
эхо вернет мне назад грозный мой приговор:
“Вспомни свой дом, что ты сам разметал, разорил,
встала трава, словно лес, у забытых могил!”
В море смотреть да лежать бы себе на печи...
Камни, Таврида, твои солоны, горячи...
* *
*
Кузнечики-легионеры
в прибрежных спрятались холмах.
В их пузах травы спят и веры,
как Хлебников сказал в стихах.
И в августовский зной, штурмуя
отроги горного хряща,
шагнешь, и — прыснут,
крылышкуя
подкладкой римского плаща.
Фофанов
Наш Фофан в землю вкопан...
К. Олимпов.
Фбофанов ли, Фофбанов? —
экая ерунда.
В сборище графоманов
гасла его звезда.
Купчики, поэтессы,
мелкий чиновный люд...