“Пробочники! Дантесы!” —
гения не признают.
Пушкину, словно Богу,
вечно молиться мог.
Но перешли дорогу
Брюсов ему и Блок.
Не господа во фраке,
щеголи да князья —
гатчинские бродяги
были его друзья.
Так с нищетою рядом
дни коротал он, голь.
За сумасшедшим взглядом —
грезы и алкоголь.
В доме ни крошки хлеба,
куча детей, жена,
но колесница Феба
в небе ему видна.
...Ну а когда в горячке
помер он, одинок,
горько рыдали прачки
и футурист-сынок.
* *
*
Осень, и я, и ты,
каждый из трех — отдельно...
Сад растерял листы,
ветхий, как богадельня,
где доживал свой век,
может, поэт опальный
и выходил на снег
сумрачный и печальный.
Осень, и ты, и я
были когда-то рядом...
Легкая, как ладья,
тучка плыла над садом,
чтобы со всех сторон
щедрым дождем пролиться
и в паутине крон
бисером заискриться.
Осень сошла на нет,
мы потерялись оба...
Листьев истлевших след
скрылся в гробу сугроба,
но, пробегая сад, —
все это блажь, пустое! —
я оглянусь назад:
там нас, как прежде, трое.
Памятник у церкви Большого Вознесения
У церкви Вознесенья
На солнце золотой —
Расселся в отдаленье
Безбожник А. Толстой.
Он смотрит горделиво
На прах церковных плит.
Ему бы кружку пива,
Чтоб вызвать аппетит!
Ему бы чарку водки
Да паюсной икры...
Першит в луженой глотке
От пыли и жары.
А тут как наказанье,
И, видно, неспроста,
Идет с небес сиянье
Церковного креста.
И вновь кладет поклоны
В открытой церкви люд.
Глаза Христа — с иконы —
Покоя не дают.
Уж ночь. Ему не спится,
Томит его тоска...
Хотел перекреститься —
Не движется рука.
* *
*
Хлопочем, заботимся, строим,
Мечтаем о дне золотом, —
А счастья земного не стоим,
И рухнет непрочный наш дом.
Он слеплен из грязи и тины
Заглохшего в сквере пруда,
Где птицы в обрубках осины
Гнездо не совьют никогда.
Бабские горки
Новиков Дмитрий Геннадьевич родился в 1966 году в Петрозаводске. Окончил медицинский факультет Петрозаводского государственного университета. Печатался в журналах “Новый мир”, “Дружба народов” и др. Первый лауреат литературной премии Бориса Соколова (2004). Живет в Петрозаводске.
Последние несколько лет я довольно много хожу пешком. Есть прекрасное место на самой окраине города, где внутренний почти парк как-то ловко переплетается с лесным массивом, и, чуть отойдя в сторону от довольно оживленной автотрассы, оказываешься посреди еловой тишины. Лес здесь необычный. Почти сплошной ельник, он настолько стар и высок, что не кажется темным. Деревья стоят далеко друг от друга, хвоя шумит где-то высоко над землей, а внизу — торжественно и благообразно. Это — необычный, торжественный ельник. Редко где затянувшейся раной посреди дубленой кожи коры испугает глаз розовый ствол сосны, а так — сплошное великолепие темно-зеленого бархата и строгая стройность стволов. Блеклое и нахохлившееся, словно больной цыпленок, зимнее солнце почтительно освещает его. Посреди этого леса бежит симпатичная речушка, тихий говор которой едва слышен за величественным разговором деревьев. Вдоль реки натоптана тропинка. Я иду сначала по одному берегу ее, затем, отряхнув обувь от снега или елочных иголок и перейдя по нелепому мостику серого бетона, — по другому. Весь круг составляет пять километров. Я делаю их два.