Дело в том, что литература и в особенности кино уже множество раз показывали нам смерть во всех видах. В пространстве современной обыденной культуры смерть стала абсолютно привычной, даже рутинной — утром не успеешь двадцать минут, собираясь на работу, посмотреть телевизор, как уже увидишь одну, две смерти — массовую гибель в результате какой-нибудь катастрофы или — художественно осмысленную ту же самую катастрофу в случайном фильме. В то же самое время смерть стремительно уходит из непосредственно воспринимаемого нами мира: о ней стараются не говорить и не помнить, как о чем-то постыдном, и почти невозможно увидеть на улице похороны. Застенчиво и скрытно провезут покойника с зареванной родней в неприметном лиазовском автобусе, попрощаются наскоро и без лишних свидетелей в обезличенном морге, зароют на кладбище, тоже безличном, как и наши многоэтажные квартиры, хотя бы и улучшенной планировки. Возникает нескоросшиваемый разрыв между трагическим, комическим, синематографированным ежедневным изображением смерти, тем, как она входит в наше сознание, и той невозможной, непостижимой реальностью, с которой мы сталкиваемся при ее входе в наш дом, в круг наших связей — дружб и знакомств. В современной литературе в смертях недостатка нет — но эти смерти как будто прилетели в голубом вертолете с неведомой планеты: сейчас не могу вспомнить ровным счетом ни единого достоверного описания смерти в современной литературе, такой смерти, как мы ее знаем в больших городах. Несмотря на то что постоянно кто-нибудь да умирает в произведениях современных авторов, это чаще всего происходит как-то стерильно — заведенный порядок не нарушается ни на секунду, подробностями никакими не бахромится и не порождает размышлений. Положим, читать глубокомысленные рассуждения о смерти персонажа было бы и неприятно — совсем не всякий способен тут не скатиться в область пошлейших банальностей. Но мысли о смерти, хотя бы и банальные, могут возникать и без авторского навязывания. Возникает вопрос: что литература, которая не способна сказать правды о смерти, может сказать о жизни?
“Парень откинул край грязной простыни у первого стола и спросил:
— Это он?
Потом откинул простыню в ногах лежащего, повертел бирку, привязанную к большому пальцу, и сам себе ответил:
— Он.
У Сашки был открытый рот и мутные стеклянные глаза.
— Почему глаза не закрыли? — строго спросил Кротов.
— Закроем еще, — сказал парень. — С помощью клея. Вы забирать его хотите?
— Жена просила, — хриплым голосом сказал Лузгин, закашлялся и набил грудь трупным воздухом.
— Без справки не выдам”.
Виктор Строгальщиков избегает всякой патетики в разговоре о смерти. Это серьезный разговор — не страшилки, не черный юмор, не трупная эстетика. Всякий раз, как читатель “набивает грудь трупным воздухом”, всплывает необходимость какой-нибудь простой, бытовой справки — и любая патетика рушится сама собой.
День за днем. Заседания Думы, выстрелы в подъезде, денежные махинации. Столовая со стариками, напряженными и принаряженными по случаю праздника, где банкир Кротов устраивает — сам уже не рад, что поддался уговорам, — благотворительный обед со смотром художественной самодеятельности. Объяснение своей неспособности уйти от жены, которое произносит один из героев: он не хочет при любовнице ходить в туалет. Девки в бане. Дети в деревне едят свиной корм. Выборы. Бильярд. Эксперты, журналисты, пиар-технологи, всякой твари по паре. Снег, лед, ветер. Та реальность, о которой и хотелось бы забыть. Реальность, которая и так, при известном желании и умелой расфокусировке взгляда, может не восприниматься как реальность. Зачем, казалось бы, принимать ее в расчет, ведь Москва дышит совсем не этим, совсем не то обещает, не туда манит?
Василина Орлова.
*
Чужой порядок. Родимый хаос. Смутная надежда