И я просто повторил то, что видел.
В нос ударило чесноком и сырой известью. Когда глаза привыкли, различил предбанник, разделенный стеклянными перегородками. Уронив голову на тетрадь, под лампой спал сторож. За спиной на топчане лежал другой, укрытый свежим выпуском газеты “Сегодня”.
Я открыл еще одну дверь — судя по звуку, над головой своды.
— Николай Аполлонович! — раздался из темноты негромкий женский голос.
— Вы, что ли?
— Кулёма!
Она тихо засмеялась.
— Ладно, давайте за мной!
Подсвечивая мобильником, женщина скользнула вдоль стены. Я что-то промычал, стал рыться в карманах.
Стены второго яруса уходили под купол, на котором виднелись остатки росписей. Вдоль стен стояли гигантские полки или стеллажи. На них стопками лежали не то фолианты, не то огромные папки. А может быть, картины в рамах.
Спрятавшись между шкафами, услышал голоса. Они доносились из левой башни. Среди перекрытий и балок мерцал огонь лампы или свечки.
На шкафу белела табличка, я вытянул ящик.
“Хозяйственная Академия — Хокусай” — высветила зажигалка.
Внутри лежали обычные библиотечные карточки.
44
— Друзья! — Это говорил главный из них, Председатель.
Голос, звонкий и пришепетывающий, показался мне знакомым.
— Сегодня у нас особенный день! — Он торжественно поднял свечку. — Событие!
Я осторожно раздвинул книги, но Председатель уже поставил свечку. Разглядеть лицо не удалось.
“Минеи Четьи Чудовские!”
И он победно обвел взглядом собравшихся.
— “Годуновские”! — ахнула та самая дамочка.
— Или “Годуновские”, как вы, Анна Аркадьевна, справедливо заметили.
Гости зашевелились, зачмокали. Один, в крупных очках на цепочке, стал потирать руки. “Как вам это, а, Степан Тимофеич?” Другой похлопал себя по ляжкам. “Невероятно! Лакомство!”
Дамочка высморкалась, остальные склонились над желтыми листами.
— Спешу заметить, экземпляр попал к нам далеко не полностью. — Председатель предупредительно отодвинул книгу. — Мы обрели только одну из двенадцати книг, Минею за первую половину ноября с житиями соответственно…
Он осторожно подцепил лист ногтем.
— “Святых бессребреников и чудотворцев Космы и Дамиана…”
— “Благоверного царя Юстиниана и жены его Феодоры…”
— “Святого Прокла, патриарха Константинопольского и…”
Страница с хрустом перевернулась.
— “…святого архистратига Михаила и прочих сил бесплотных”.
— Но и это, как вы понимаете…
Он облизал пересохший рот.
— Комплименты отцу Феогносту, друзья мои! Комплименты!
То, что я принял за пальто, оказалось рясой — на досках сидел батюшка, и я узнал в нем священника нашей церкви.
— …благодаря которому встреча с книгой оказалась возможной.
Тот склонил голову набок, вздохнул.
— Прошу вас, отец Феогност, — предисловие!
— Огласите, огласите!
Батюшка неторопливо вытащил бумагу, перекрестился.
— “А сих книг Миней тринадцать, занеже ноябрь месяц росплетен на двое. — Под сводами зазвучал его опереточный баритон. — А в них писаны: праздничные слова, и пророческия проповеди, и апостольские мучения и похвалы, и всех святых жития, и мучения святых мучеников и святых мучениц, и жития и подвиги преподобных и богоносных отец, и святых преподобных жен страдания и подвизи, и с новыми чюдотворцы”.
Я заметил, что во время чтения Председатель смежил веки и беззвучно шевелит губами. Остальные участники раскачивались в такт речи.
— “В них же и патерик Киевские печеры, да иных книг: книга Григорей Богослов весь толковой в десть, да книга Златоструй в десть, да книга Лествица толковая в десть, да книга патерик Синайский в десть, и в нем книга Василия Великаго о черноризческом житии, да в нем же Хожение Данила мниха о святом граде Иерусалиме, да в нем же книга Григория Амиритскаго Прение с Германом Жидовиным, да в нем же книга Яков Жидовин, да в нем же книга Григорий, папа римский, Беседовник, переплетены вместе, да еще…”