2
Красота мира в его ежедневном развитии чаще всего остается нам недоступной. Пресыщенность заставляет нас странствовать в поисках непривычного, а красота заключается едва ли не в любом предмете, рассеяна едва ли не в самом воздухе, которым мы дышим. Мало кому доводится постоянно различать ее, тем более — передавать свой восторг другим. Должно быть, дело не только в пресыщении, но и в том, что красота (как и все остальное) без любви — ничто. А с любовью у нас, людского племени, большие трудности. Бросьте лучик любви на камень, на крысу, на умирающего — и они станут прекрасны. Все проходит, все достойно жалости, а следовательно, и любви. И следовательно, несет в себе красоту, точнее, гармонию.
В юности проверял: заставлял себя как бы забыть о своей тогдашней влюбленности и смотрел, скажем, на полуоблетевший московский тополь с безжалостно обрубленными ветками — тогда решили, что это наилучший способ борьбы с тополиным пухом. Дерево и дерево, только уж очень искалеченное. Потом отпускал вожжи, вспоминал о своей барышне — и обрубок мгновенно преображался, становился прекрасным.
3
В “Детском мире”, только что воздвигнутом шестиэтажном универмаге, продавались за рубль с чем-то миниатюрные моторчики, работавшие от тогдашних семнадцатикопеечных батареек: размером с сигаретную пачку, приятно оттягивающих руку, с двумя алюминиевыми, а может быть и лужеными, язычками на верхней плоскости.
Язычки приклеивались к поверхности бумажной полоской, которую следовало отодрать, а затем лизнуть оба язычка одновременно, чтобы почувствовать кисловатое биение электрического тока.
В доме всегда содержался запас медных проводков в праздничной разноцветной изоляции: рабочие то и дело бросали на улице ненужные куски свинцового телефонного кабеля, где их было сплетено десятка два-три.
Оболочка кабеля плавилась на коммунальной кухне, в консервной банке или (тайком от родителей и соседей) в самой маленькой из материнских кастрюль. Жидкий металл выливался на потертый желто-коричневый кафель пола для получения увесистых, неправильной формы бляшек, напоминавших толстые блинчики-недомерки, выпекаемые иногда Басей Григорьевной под презрительное прысканье других соседок. Иногда кафель трескался. Посияв пару дней, бляшки покрывались скучным налетом окиси и переплавлялись снова, а чаще терялись или выменивались на плексигласовый шарик или настоящий автоматный патрон. При выливании же свинца в холодную воду та пузырилась, вскипая, а металл превращался в подобие неясного изваяния — не то куст, прозябающий в тундре на заполярном ветру, не то недобрый дух, с бессчетными неправильными конечностями и искалеченным злым тельцем.
Содержимое кабеля — разноцветные проводочки — использовались для плетения колечек и браслетов (девочками) или держалок для ключей (мальчиками), а также для непредсказуемых хозяйственных надобностей: прикрутить, продеть, повесить, скрепить. Если же зачистить два-три сантиметра на конце проволочки (пламенем спички, например: пластиковая изоляция чернеет, вспыхивает, чадя, и следует уловить верное мгновение, чтобы стащить ее, размягченную, пальцами с медной проволочки. Поторопишься — обожжешься, помешкаешь — она вновь застынет и сцепится с основой прочнее прежнего. Когда обнажена достаточная длина проволочки, ею обматывается один из язычков батарейки; другой конец крепится к клемме (сочное, незнакомое слово) моторчика, поблескивающего своими золотистыми анодированными боками.