Наконец, Сатир закончил свою возню, опустился рядом с диваном, щелкнул зажигалкой. По комнате поплыл голубоватый дымок. Сатир довольно улыбнулся и передал папиросу Йону. С телевизоров спрыгнула Белка, притащила с собой Эльфа.
— В детстве у меня была книжка, которая называлась “Дом забытых игрушек”, — сказала Белка через несколько минут, задумчиво оглядывая горы ненужных вещей, возвышающиеся над ними. — По-моему, мы живем именно в этом доме. Забытые и в забытьи.
— А мне, честно говоря, нравится быть ненужным, — заметил Эльф. — Я всю жизнь желал этого. Чтобы я никому не был нужен и чтоб во мне
тоже никто не нуждался. Это свобода…
— Свобода — это осознанная необходимость, — сказала Белка, выпуская изо рта тонкую струйку дыма.
— …Хотя, вообще-то, — продолжил свою мысль Эльф, — полной
свободы нет ни у кого и ни у чего. Все материальное — изначально не
свободно, поскольку свойства материи ограниченны.
— А я думаю, что человек свободен только тогда, когда он действует по любви, — неторопливо произнес Йон. — Не тогда, когда хочет что-то получить или избавиться от страданий, а именно по любви.
— Тогда это тоже никакая не свобода. Это зависимость, — вставил Эльф.
— Я согласен быть в такой зависимости.
Все задумались, пелена дыма над диваном сгустилась.
— Наш черный брат прав, — сказала Белка, словно бы разговаривая сама с собой. — Прав, как… Не знаю… Как первый снег прав… Как звездопад… Как солнце…
— Как смерть… — закончил Сатир.
Все погрузилось в покой и тишину. Струйки дыма скользили и переливались в воздухе, словно стебли трав под ветром. Их мягкие, невесомые движения навевали спокойные мысли и приятные воспоминания.
И, уже стоя в коридоре, Йон сказал Белке:
— Не знаю, когда я теперь вас увижу. Дел много. Думаю, в сентябре мы сможем переправить вас в Дого. А пока ждите.
Начались размеренные, однообразные будни. Белка играла в переходах на гитаре, зарабатывала деньги. Эльф занимался образованием Тимофея. Сатир безнадежно томился. До поры он терпеливо молчал, но как-то ранним утром в начале июля не выдержал, растолкал спящих Серафиму и Эльфа и зашептал:
— Люди, лето в разгаре. Июль! А мы здесь… Пошли отсюда! Ведь не для того мы живы, чтобы вот так жить, а? Пошли!
Осторожно, чтобы не будить до срока Тимофея, они собрали еду и скудную одежду.
— Тима! — тихо потревожили мальчика. — Пошли.
— Куда? — с трудом открывая глаза, спросил Тимофей.
— Ну, пока вперед, а там видно будет.
Электричка три часа пела им свою монотонную песню, качала, баюкала. На одной из безлюдных станций Сатир разбудил свою команду и вытолкал на горячую полуденную платформу.
— Чуть не проспали!
— Господи, что ж за спешка такая… — пробурчал Тимофей, зевая и
оглядываясь.
Вокруг нежились под солнцем шуршащие и свиристящие поля, изогнутые перекатами холмов и оврагов. Вдали, у самого горизонта, виднелась темная каемка леса. Зашипели, закрываясь, двери, электричка отошла от платформы, и путешественники остались одни. Пахло разогретыми шпалами и полевой травой.
— Просторно-то как! — воскликнула Белка, потягиваясь. — Есть где разгуляться!
— Это в тебе, не иначе, кровь предков говорит! — язвительно бросил Эльф. — Тоже широкие были натуры.
— Молчи! А то ты мне сейчас за Куликово поле ответишь!
— И за стояние на Угре, — подсказал Тимофей.
— Да-да, и за Угру тоже!
— Выучил на свою голову, — сокрушенно заметил Эльф, поворачиваясь к мальчику спиной.
Сатир взвалил на спину рюкзак и скомандовал:
— Все, хватит междоусобной вражды. Русский с татарином — братья навек. Пошли.
Они шли до самого вечера. Переночевали на опушке соснового леса, а с рассветом вошли под его высокие своды, будто в древний храм. Запахло смолой, звук шагов заглушил толстый слой опавшей хвои. Путешественники примолкли, разговаривать не хотелось. Хотелось смотреть, дышать и молчать.
Чем дальше шли в чащу, тем тоньше и незаметнее становилась тропка, больше хлюпало под ногами. Вскоре по обеим сторонам тропы легла неверная болотная зыбь, затянутая ряской. Из-под воды, словно руки болотных чудовищ, торчали серые коряги. Ржавая осока густо росла везде, где был хоть краешек твердой земли. Большие лягушки тяжело плюхались в воду при их приближении, покрывая рябью ровную гладь. Солнечные блики лежали на черной маслянистой воде в разрывах ряски.