Ланда — палач ее семьи — с иезуитской улыбочкой принимается допрашивать трепещущую юную леди (должно же гестапо быть в курсе: в чьем кинотеатре устраивают премьеру).
Сцены допросов — ситуационный рефрен «Бесславных ублюдков». А что? Очень выигрышная вещь: сидят два человека, беседуют, а зритель от волнения сходит с ума. В каждой главке фильма кто-то кому-то задает неудобные вопросы, но основных дознавателей два: Ланда и Альдо Рейн. Техника у них абсолютно разная.
Ланда — виртуоз, гений допроса. Его «фишка» — умение подстраиваться под собеседника… Он может бесконечно болтать ни о чем, сыпать комплиментами, изображать гурмана, забывчивого доброго дядюшку, преданного поклонника или рассеянного исполнителя надоевшего долга; в какой-то момент он добивается психологического контакта, собеседник ослабляет защиту, и Ланда наносит мгновенный и смертельный удар. Даже если он и не узнает ничего существенного, он все равно «ломает» человека, превращая его в раздавленное, растерянное, трепещущее от ужаса существо.
Шошанну, к примеру, он допрашивает в процессе поедания яблочного штруделя со взбитыми сливками. Сюжетно эта сцена не несет никакой нагрузки (если, конечно, не предположить, что Ланда изначально в курсе, кто такая Шошанна, и оставляет ее на свободе с каким-то дальним прицелом; но это слишком сложно
и дальше в фильме никак не отыграно). Зато в смысле манипуляции зрителем — это настоящий шедевр. Сначала Ланда заказывает штрудель себе и Шошанне. Потом останавливает ее: не ешьте. Требует сливки. Потом просит попробовать и вынести вердикт. Она пробует: неплохо. Ланда глотает сам. В этот момент у них с Шошанной одинаковое «блаженство» во рту. Да и зритель готов представить, как этот штрудель со сливками нежно тает в районе нёба. А заканчивает допрос Ланда тем, что втыкает в недоеденные сливки сигаретный окурок. Все, цель достигнута. Мы его ненавидим так, словно он ткнул этим самым окурком нам куда-нибудь в глаз.
Альдо Рейн — совершенно другое дело. Он не фиглярствует, не придуривается. Он уверен в себе и спокоен, как слон. Вот он допрашивает немца, который не хочет сдавать своих: «Не думаете же вы, что я выдам вам информацию, которая может повредить немцам?» — «Именно так я и думаю», — невозмутимо возражает Рейн. Он ни секунды не сомневается, что бейсбольная бита в руках Жида-Медведя — неотразимый аргумент. И не этот фриц, так другой выложит все, что знает. Он — палач, натуральный ублюдок, но зритель на его стороне. И не только потому, что Рейн воюет с нацистами. Просто он — цельное существо, и, идентифицируясь с ним, мы наслаждаемся собственной силой, в отличие от подлого хамелеона Ланды, который нас, лично нас унижает, заставляя ощутить собственную нашу слабость и уязвимость. Да. Так примитивно. Так работает кино — великий манипулятор.
Самое интересное происходит в фильме, когда Ланда и Рейн оказываются за одним столом и эсэсовец принимается допрашивать несгибаемого «ублюдка». Но это случается уже ближе к финалу. А пока зрителю, подуставшему от разговоров о кино, горючей пленке и яблочном штруделе, Тарантино предлагает новый шикарный аттракцион.
Глава 4. «Операция „Кино”», шпионский триллер
В резиденцию английской разведки является бравый лейтенант Арчи Хайкокс — интеллектуал и киновед, специалист по творчеству (конечно же!) Пабста. Его принимает Генерал (Майк Майерс — незабвенный суперагент Остин Пауэрс, присутствие которого в этой сцене мгновенно превращает ее в пародию даже не на Бонда, а на его карикатурного двойника). Тут же, попыхивая сигарой, сидит в углу лорд Уинстон Черчилль. Англичане пьют виски из глобуса (ну а как же еще — властители мира!). Умный разговор, понятное дело, идет о кино, о том, что Геббельс как продюсер может соперничать если не с Луи В. Мейером, то по крайней мере с Дэвидом О. Селзником, — но при этом никому не приходит в голову удостовериться, что агент-интеллектуал чешет по-немецки с нужным акцентом.