Это Синдерюшкин вещал про яблочные пироги, что сменялись молочным рисом по-шведски. В его, Синдерюшкина, историях лангуст умирал в кипящем молоке, лилась мадера в телячью тушёную радость и уксус уже был добавлен в кровь молодого овернского петуха...
Но тут в дверь позвонили. Это пришёл непростой человек Рудаков, буровых дел мастер. Более того, он был морской бурильщик, но я понимал, что как понадобится спасти земной шар от падения Черной Планеты, то бурить её на деле пошлют именно Рудакова. Или там если нужно будет найти недостающую нефть, то Рудаков поплывёт на батискафе и найдёт необходимое на морском дне. С ним автора связывали тесные отношения: они вместе истребляли разные напитки в К-ских банях.
Наконец сели за стол, и всё стало приключаться само собой; как шестерёнки в часах, заработали ритуалы и правила застолья.
Пришло ещё несколько человек, неизвестных мне, но похожих на гоголевских персонажей. Один бы очевидно Акакий Акакиевич, другой — Манилов, а третий — Ноздрёв. Но они не ужасали наблюдателя, а случилось то, что так часто бывает в русском застолье и что с таким благоговением, будто единорога, описывают русские религиозные философы, — произошла симфония.
Катился пир.
— Я вот знаю, что добило советскую власть, — сказал Синдерюшкин. — Советскую власть добили круглосуточные палатки.
— С бухлом?
— Со жратвой и бухлом. И когда мы поняли, что можно открыто сходить и купить в любой час дня и ночи, не на вокзале каком, пусть дряни ужасной, но жратвы и бухла, то стало ясно, что воспоминания об этой власти обречены перейти в разряд исторических. Как сели в ларьках шамаханские царицы, так и понеслось.
— Не знаю я цариц, — не согласился я. — И палаток у меня нет. Только хрень какая-то на колёсиках. Там действительно сидят какие-то шамаханские люди — когда хотят, тогда и закрывают-открывают свои ставеньки. Но уж после восьми они свой шахер-махер отказываются работячим людям показывать. Не чужд им Макс Вебер, вот что. Есть на Тверской какая-то торговля. Да только мне не с руки на Тверскую выходить.
У меня там травма психологическая — от давно исчезнувших оттуда девок. Да и цены под этих девок были заточены под не мои кошельки — тоже ведь травма.
А от еды, как и принято в русском застолье, перешли к политике.
Для начала похвалили страну и население. Ведь всё у нас хорошо. Потому что замечательный у нас народ. Прикажет какой тиран нам вешаться, а мы — кто в лес, кто по дрова: кто верёвку забудет, кто мыло, кто люстру из потолка выворотит, а сам жив останется.
Заговорили, кстати, и о том, что надо бы кого-нибудь убить.
Некоторые хотели сделать это стремительно, без промедления, другие хотели отсрочить удовольствие. Я сказал, что как раз думаю, что убивать никого не надо. Хотя очень хорошо этих людей понимаю. Как случилась мировая несправедливость, очень хочется, как одному кавказскому человеку, кого-нибудь зарезать. Только при этом не надо требовать снисхождения
у суда, книжки в тюрьме писать с объяснениями. Ну и нет, разумеется, гарантий, что на поверку ты окажешься одним из Светлых и тебя назначат в замминистры, как не абы кого, а понятно зачем. В общем, как случилась несправедливость, то совершенно естественно завопить: “Да чё ж это деется, Гос-сс-споди!”
Только, по-моему, лучше это в сторонке делать или уж поехать куда надо, записаться в общественные обвинители, помогать закону словом и делом, придирчиво смотреть, чтоб какого негодяя не отпустили случайно. Положить часть жизни на алтарь гражданства за дело справедливости. Но ведь кто будет вместо того, чтобы зарабатывать денежку и гулять со своими детьми, биться до последнего. Таких людей чураются, безумие у них в глазах, хоть и священное. Что делать — непонятно. Убить-то как-то естественней. Впрочем, оговорился я, что только за себя говорю. Мне-то это не очень нужно, но и не мешает пока. Ведь воспитывался во дворе на Брестской, в советской школе и оттого, что хожу по улицам, много что видел.
Когда за окнами забрезжил рассвет, кровожадности поубавилось. Начали говорить о человеческом одиночестве, которое может скрасить даже спам. Получил человек письмо и воспрял духом — пришли и интересуются твоей интимностью, хотят её удлинить. Значит, кому-то ты нужен, хоть дураку какому-нибудь, хоть мировому заговору. Тоже жизнь, как на картине художника Ярошенко.