Что ты ищешь в светлой глубине
с аквалангом на пиратском дне?
Вылезаешь, разбираешь черепки,
звякнут заскорузлые монеты…
Это не монеты, это — Антики стихи.
Был гекзаметр, а я плету хорей.
Всяк плетёт, чего ему добрей.
Пусть оно на дне погребено —
будет миф, сказанье или сага.
На веревке полотенце вместо флага.
Заработали на хлеб и на вино.
Волоколамский этюд
С этой женщиной, спящей на левом боку,
я едва лишь знаком, я общений бегу
в нашей краткой поездке.
Я присел бы в ногах у нее, но, увы,
мы не только во сне, мы и в яви на “вы”.
Нам губами не встретиться.
И к тому же я старше ее во сто крат,
и к тому же не делом, а словом богат
(что, увы, не богатство).
Вот лежу и зачем-то лелею строку
с этой женщиной, спящей на левом боку
на соседней кровати.
Между нами полметра — и тысяча лет.
Мне заказывать надо плацкартный билет
для свидания с Богом,
а, пусть мысленно, не предаваться греху
с этой женщиной, спящей на левом боку
от меня в полуметре.
Ну да полно: уж птицы, а я все не сплю.
Что-то там про себя, как Емеля, мелю,
но наверное знаю:
с этой женщиной, спящей на левом боку,
как спалось бы мне сладко, подобно сурку,
в предпоследнюю зиму.
Старый Арбат
В кривом арбатском переулке
весной ветра нахально-гулки
и краткосрочными снегами
ложится тополь под ногами.
Блестит умытое окно;
сосед торопится в кино
(наверно, пик соцреализма);
другой (завидная харизма)
в своем подвальчике вино
с каким-то третьим распивает.
Я тут живу. Я тут давно.
Случилась жизнь. В ней все бывает.
Золотой
Истекут мои дни — то счастливые, то сумасшедшие,
с которыми сам не знаю, был ли я толком знаком,
и вот я выпишу тебя к себе, в мое давнопрошедшее,
и мы наконец уляжемся под пуховиком
где-то в Карелии, осенью, в моей палатке,
в лесу, где мхи на валунах что серебряный дым.
Ты будешь поцелуями ставить на коже моей заплатки,
а днями вязать мне носки, ожидая, когда я
вернусь с рыбалки, как обычно, пустым.
И тогда ты поймешь, что мы с тобой — только способ
выразить словом мысль и нашей девочке дать имя,
а потом придет ее князь (возможно, достойная особь),
и меч по ночам не будет меж ними двоими.
А пока ты мне вяжешь носки, а я головы рыбам дурачу,
слыша, как в соснах сзади дятел вторит клесту,
длится мой сон, будто мне наконец дали сдачу —
маленький золотой с сотен, брошенных в пустоту.
Павшие жизнью храбрых
Исмайлов Хамид родился в 1954 году в г. Токмак (Кыргызстан). Закончил Багратионовское военное училище. Автор нескольких поэтических книг. Как прозаик печатался в журналах "Знамя", "Дружба народов" и др. В "Новом мире" публикуется впервые.
В настоящее время живет в Лондоне.
Повесть
Во имя Бога Милостивого, Милосердного!
1
Вечерами после прогулок в одиночестве он возвращался в опустевшую квартиру, ставил в угол палку и, волоча непослушные ноги, направлялся наверх, в свою комнату. Тяжело скрипела то ли лестница, то ли его старческие кости, в голове вертелся неподвластный даже мельничным жерновам вопрос: “Что же это происходит?” Он спускался на кухню, нет, не в поисках ответа, а ради некоего успокоения; озирался по сторонам, но, не имея желания даже вскипятить чай, переходил в большую комнату, где также не находил себе места, и отправлялся в ванную. Наскоро умывшись, он шел в свою спальню и, не раздеваясь, валился на кровать. Вот так, лежа неподвижно, будто затаившись, он всем своим существом, казалось, следил за медленным течением времени.