вместо того чтобы записывать их жалобы, просьбы и предложения. Да кому они нужны?
Один за другим я начал открывать ящики своего “рабочего” стола.
В первом: два пакетика черного чая, три ручки, которые давно не пишут, старые чеки, мятые бумажки, два фантика от конфет. Ключей нет.
Во втором: реклама нашей продукции — ее присылают по почте из главного офиса, иногда с приложением подробного описания нового вида и сорта товара, который они выпускают, очередной бред, который я должен говорить звонящим сюда и который я никогда не читаю. Ключей нет.
В третьем: стопка открыток, подаренных мне в разное время разными сотрудниками этой конторки; поздравления с Новым годом, двадцать третьим февраля, днем рождения, несколько шутливых валентинок — рассматривать и разбирать их никогда нет настроения; многие из даривших давно уже здесь не работают, и я даже не знаю, где они. Тут же, в третьем ящике, лежит фотография моей жены, на которую я никогда не смотрю: я вообще никогда не открываю этот ящик, поэтому ключей здесь быть не может. Их здесь и нет.
Я вздохнул. В этих ящиках — моя жизнь; все, что в себя вмещает. Моя жизнь — пустая трата времени: я делаю что-то не то, я как-то не так живу — и это, наверное, неправильно. Мне всегда казалось, что так и должно быть. А если нет? Если я всего лишь трус, утопающий в жалости к себе. Я трушу, потому что боюсь уйти с работы и заняться чем-то действительно важным, трушу, потому что боюсь влюбиться; мне кажется, что я уже давно вырос из этого возраста, да еще и потому что боюсь, что человек, в которого я влюблюсь, уйдет от меня, трушу, потому что боюсь спросить у родителей правду про свою настоящую мать, про аэропорт, в котором она меня потеряла, трушу, потому что ни разу так и не попытался найти ее. Я жалок. Полжизни — впустую. Теперь мне сложно в это поверить, но ведь когда-то я думал, что проживу ее не зря: мне было лет восемнадцать-девятнадцать, и казалось, что впереди еще очень много времени, чтобы сделать что-то стоящее, что я все еще успею, — но времени было наплевать на мои желания и амбиции, кто я для него такой? Поэтому-то оно и прошло себе спокойно мимо: ни здрасьте, ни до свидания, — а я так ничего и не сделал, ничего не добился — правильно сказала жена, я абсолютно не приспособлен к жизни.
Я взял чистый лист бумаги, ручку и написал заявление об увольнении по собственному желанию. Вот и все. Если ничего не получится, если не получится начать новую жизнь, всегда есть выход: кое-как можно прожить на пособие по безработице и случайные заработки, вернуться к родителям, влача жалкое существование, уехать путешествовать автостопом, жениться на богатой престарелой даме, спать на вокзале, вернуться на прежнюю работу, застрелиться или сойти с ума — выходов масса. Может не получиться, и тогда — вот они, выбирай не хочу, какой больше нравится. Но попытаться все-таки стоит — а вдруг получится? К тому же хуже, чем моя жизнь сейчас, все равно уже ничего быть не может.
4
Когда-то он был моим лучшим другом, но теперь мы так редко видимся, что почти забыли об этом. А тогда думали, наша дружба никогда не закончится.
Всегда все получается совсем не так, как ты предполагаешь, и сколько ни продумывай все возможные варианты, про какой-нибудь, один-единственный, ты обязательно забудешь, и именно он-то в конце концов и случится.
Мы с женой думали, что наш брак — это навсегда. Все вышло не так. Не так вышло и с дружбой. С годами она проходит. Когда не остается времени на игры, хождения по барам, обсуждение знакомых девушек, новых компьютерных игр, дисков с музыкой, фильмов, которые показывают в кинотеатрах, — дружба проходит.
Хотя, может, я все это выдумываю и дружба никуда не делась? Ну и что с того, что мы редко видимся? Дружба измеряется не количеством проведенного вместе времени, а его качеством. Может быть, поэтому я и пошел к Стасу.
Я почти знал, что никаких ключей у него нет и быть не может, но мне надо было убедиться, и не в этом даже, а в силе нашей дружбы. Мне надо было знать, что у меня осталось хоть что-то, на что еще можно рассчитывать.
Стас был дома. Он как будто бы не удивился, что видит меня, как будто бы я захожу к нему каждый день. Меня это обрадовало.
— Проходи, — сказал он.
Я вошел в коридор. Из комнаты вышла его вторая жена. С короткой мальчишеской стрижкой и без косметики, она больше напоминала ребенка, чем взрослую женщину. Она поздоровалась со мной, с искренним участием поинтересовалась, как у меня дела. Эта женщина всегда мне нравилась. Она чем-то напоминала мне мою жену.