Но сердце парка, лавочки между клумбами, место наших неслучайных встреч, к счастью, осталось нетронутым. Уже подходя, чувствую кожей атмосферное покалывание новости, похожее на грозовой фронт. Вся информация, что каким-то образом, часто отнюдь не очевидным, касается нашего дела, так или иначе аккумулируется здесь. Именно так я год назад узнал о смерти старого Менделя Кацнельсона, и тогда тоже был август... то есть нет, июль, еще более прямолинейный, знойный, неумолимый месяц. Старика Менделя тоже обманули, выбили землю у него из-под ног, и, пытаясь удержать в равновесии пошатнувшийся мир, он не сумел устоять сам.
Но я еще молод. Я понимаю, что настоящая борьба началась только теперь — и готов бороться.
Виталий Ильич поднимается мне навстречу:
— Вы слышали?..
— О деноминации? — осведомляюсь я; эта новость еще долго будет актуальным фоном ко всему, о чем мы говорим. Разумеется, Виталий Ильич имеет сообщить что-то другое, и я нарочно подыгрываю ему, не угадав.
— О деноминации уже даже пишут в газетах, — с легким презрением к материальным и бренным носителям информации отзывается он.
— Сейчас в газетах пишут обо всем.
— Не скажите.
Теперь непременная пауза. Новость так и прет из Виталия Ильича, подергивает его тело, словно лапку гальванической лягушки, заставляет потирать ладони и притопывать на месте. Я бы выдержал спокойнее и дольше.
— Помните дело Мининых? — наконец не выдерживает он. — Взрыв в машине, и у Игоря Палыча были с собой ревельские ассигнации контрафактного выпуска девятсот пятого, вез на экспертизу. Оба погибли, и он и Анечка... И что вы думаете? Вчера всплыли на Сотбисе. Полтора миллиона за каждую, и неизвестно, кто купил, все через подставных лиц. А ведь по официальной версии боны сгорели вместе с телами. И заказчика, разумеется, так и не нашли...
Киваю, позволяя ему выговориться. Меня давно уже не трогают такие вот леденящие кровь истории, иллюстрирующие поверхностную, зримую, я бы даже сказал вульгарную составляющую опасности нашего дела. Тогда как настоящая его опасность лежит куда глубже, в зыбкой, неверной толще фундамента мироздания, и она гораздо страшнее. И, признаюсь без тени бравирования или кокетства, я привык и к ней.
Но то атмосферное предгрозовое предчувствие — неужели оно могло меня обмануть, подсунув под видом животрепещущей новости банальную страшилку, имеющую ко мне лично самое отдаленное отношение?.. Недоумевая, пытаюсь хотя бы припомнить лицо Анечки Мининой. Не могу.
— Помяните мое слово, в этой стране никогда не будет раскрыто ни одно заказное преступление, — веско произносит Виталий Ильич. — Господи, какая жара! Скорее бы осень...
Он обмахивается свернутой газетой, пестрая цветная печать мельтешит, словно роспись китайского веера, в его старческой руке. Странно, как со своим снобизмом он вообще не брезгует брать в руки нынешнюю так называемую прессу. Мелькает чье-то неузнаваемое фото. Какие-то гигантские разноцветные буквы...
— Можно?!
Виталий Ильич изумленно смотрит, как я лихорадочно разворачиваю газету, рывком выхваченную из его рук.
Читаю.
КОШМАР НА СЪЕМОЧНОЙ ПЛОЩАДКЕ!
Бандиты применили слезоточивый газ
ПОХИЩЕН ЗНАМЕНИТЫЙ ТЕЛЕВЕДУЩИЙ И ЖУРНАЛИСТ ДМИТРИЙ ПРОТОПОПОВ!!!
Окно погасло. И через мгновение засветилось вновь, уже приглушенным, красноватым. На фоне тусклого света узкая черная фигурка подошла к окну и протянула руку: упали жалюзи.
И чем они там теперь занимаются? — цензурно подумал Дима Протопопов. И нецензурно сам себе ответил чем. Демонстративно засек время, хотя никто ему не обещал, что как-то обозначит и просигнализирует окончание их <...>. Дима привык называть вещи своими именами.
Между тем становилось холодно. Протопопов привстал с бортика песочницы, вынул из-под себя пальто (которое собирался все-таки занести в химчистку, хотя надежды было мало), развернул, встряхнул за плечи. Морщась, просунул руки в рукава и сел снова, подметая кашемировыми полами остывающий песок. Выглядел он, Дима, очевидно, типичным бомжом, но по ощущениям стало комфортно, а ведь всего несколько часов назад дело обстояло ровно наоборот.
Несколько часов назад наоборот было абсолютно все.
Вспоминалось странно, словно события многолетней давности. Какой-то проект, какие-то съемки, чье-то бабло. Яростно прущий креатив, фантастическая, на грани фола, возможность воплотить все что угодно!.. уравновешенная столь же фантастическим, далеко за гранью, всеобщим бардаком и беспределом. Дурацкие угрозы, дурацкие разборки, дурацкое пальто, чтоб соответствовать — зачем, чему? Идиотская, чтоб не сказать (а раньше он бы, конечно, сказал) гонка на выживание в самом банальном и буквальном смысле слова. Тупая грызня и резня, входящая в набор любого сколь-нибудь значимого успеха, риск, от которого, по идее, должна была кружиться голова — но в реальности лишь ныла от досады, от сознания бессмысленной глупости, готовой в любой момент размозжить его единственную и, кроме шуток, бесценную жизнь.