— Поцелуй его, — говорю я.
В вагоне я начинаю реветь, и равнодушная публика, которая и не то видала, вдруг проникается ко мне почему–то сочувствием, мне суют в нос что–то ароматическое, кладут чужими руками в рот валидол, кто–то обмахивает меня журналом “Вояж”. Все что–то говорят, говорят, пробивая штольню в мой оцепенелый мозг.
— Слезы — это благодать, — объясняет мне какая–то старушка из тех, что истово, до возможности убийства веруют в Бога и Сталина. — Слезами, баба, выходят душевные камни. Слезами! А которые не плачут — те мрут.
Значит, буду жить.
Дома я позвонила Ольге. Почему–то решила, что именно мне надо позвонить первой. Но той не было на работе.
Позвонила Раисе. Та спросила во–первых, во–вторых и в–третьих: ввяжемся ли мы в войну в Югославии? Снова греки. Снова рок. Кажется, я застонала, и Раиса стала кричать: “Что с тобой? Ты сына спрятала. Что может быть важнее?”
— А что со мной? “Которые плачут — не мрут”, — ответила я. — Плачь!
Я — Раиса
Мальчишки, оказывается, ходили плеваться на американское посольство. Вместе с дедушкой.
— Вы идиоты? — спросила я. — Дом–то при чем?
— Если народ будет молчать... — Это дедушка. Но и мама, и тетка тоже были готовы идти и не пожалеть яиц. Хотя недели шли предпасхальные. И яйца уже дорожали.
Муж сказал, что все обойдется. Выпустят пар и утешатся.
— Нельзя утешаться. Надо бороться. — Это снова все дед. Я–то размечталась, как он огородами будет уводить от войны внуков, а он вполне у нас партизан и, значит, наступатель.
Сашка сказала мне: “Плачь!” Но я не могу. Во мне нет слез. Я думаю, что теперь, в нынешней ситуации, военком, с которым я уже три года веду шуры–муры, затребует сумму покруче. Он и так мне все время намекает на опасность, которой ради меня подвергается. Я делаю вид, что млею от его мужских подвигов во имя моих интересов. Но я просто вижу, как растет сумма прописью. “Не надо рожать солдат парами. Родина этого не требует. Отечество пока не в опасности”. Так шутит военком.
Но я объявляю своей семье, что запрещаю военные действия против НАТО, что яички мне не просто так достаются, что пусть пишут в газеты, стучат в Интернет, но все эти походы под портретами и флагами — через мой труп.
В общем, я человек смирный. И ультиматумов никому сроду не предъявляю. Я как–то давным–давно поняла, что даже два самых близких и родных человека — два совершенно разных и чужих человека. И нет общей даже на всех мысли и тем более общей эмоции. Имеется желание этого, что, видимо, и есть любовь. Даже Бог. Даже Он... у каждого свой. А уж об объединяющей Его именем мысли–идее и говорить нечего! Его именем убито не меньше, чем именем Гитлера, Ленина и Сталина... Спасаться и спастись можно только в одиночку. Меня почему–то особенно убеждают в этом красота и неодинаковость птиц. Боже, как они прекрасны! Иногда и на нас, как на птиц, смотрят художники. Тогда и мы ничего. Но Боже спаси сбиваться нам в человеческие тучи. Это самоуничтожение. Расклюет биомасса.
Поэтому в семье у нас каждый и Бог, и Царь, и Герой. Вот почему мое категорическое “через мой труп” было сравнимо со взрывом гранаты, подрывающей свободные устои семьи. Но у меня не было сил что–то объяснять, плакаться я не умела, я оделась и ушла из дома.
Мои Елисейские поля — Звездный бульвар. Мы приехали сюда, когда это была еще свалка и наши пятиэтажки застили окна деревянным баракам. Сейчас бульвар засадили, но что–то плохо приживается дерево. Его как бы не принимает земля. Но я–то знаю, какая это была земля. В ней до сих пор столько железа, бетона и стекла, что вырасти на этом может некий флористический монстр, победивший саму возможность нерождения. То самое “Быть или не быть?” — это уже вклинивается задохшаяся от паров гнева ирония. Спасибо ей, моей мысленной птичке со слипшимся пером. Я дую на них, они трепыхаются едва–едва, но я знаю: птичка выживет, а значит, выживу и я. Я иду по звездно–елисейскому буераку среди хилых дерев–гамлетов, выбравших свое право “быть!”. От хлебозавода дует хорошим духом, он бодрит и успокаивает. Рядом с ним вырос домушко — эдакий современный пижончик под боком старого хлеба. Какое–то издательство. От него мне навстречу ковыляет нечто знакомое, но мысли мои все, как одна, разбились в борьбе за сохранение семьи–индивидуальности, и поэтому я поздно сообразила, что тропинку жмет толстой реброй моя писательница, любительница “Чеддера”, почему–то с палкой. Все правильно, ее место возле издательства. Это я тут просто мимо иду...