И ничто его не берет, даже приемы и штампы исторической беллетристики, которыми «Орфография» набита, как чучело ватой. Даже искренняя убежденность, что писателю необходимо «наличие собственной исторической или социальной концепции», и уверенность, что хороший прозаик — это тот, кто «всерьез размышляет… над особенностями русской истории и над нашим общенациональным будущим». Все равно в результате получается все тот же Быков — живой, настоящий, узнаваемый в каждой строчке.
Где же ключ к этой загадке? Почему писатель, делающий все наоборот, поступающий так, как нельзя (не «не положено», а действительно, кроме шуток, нельзя), оказывается едва ли не единственным, кто знает, как надо? Честнее всего было бы ответить одним словом — «дано» и на этом разговор закончить. Наверное, нормальный читатель так бы и поступил. Увы, рецензент не имеет права на простые читательские радости.
Быкову удалось создать идеологический роман без диктата авторского голоса. По прочтении его хочется произнести затрепанное слово «полифония». О настоящей полифонии, впрочем, речь не может идти по той простой причине, что никаких героев-идеологов в «Орфографии» нет. Ну разве что кто-то из второстепенных персонажей: Соломин, Алексеев. Все прочие персонифицируют не идеи, а скорее различные типы поведения интеллигента в предложенных историей экстремальных обстоятельствах. При этом каждый из героев то сближается с автором, то отдаляется от него; действие ведут попеременно Казарин, Льговский, Чарнолуский, — автор словно примеряет на себя их взгляд, их позицию и движется дальше.
Но ведь есть еще и Ять — классический герой-протагонист, чрезвычайный и полномочный представитель автора в романе. Может, именно выбором Ятя в главные герои и объясняется отсутствие в романе руководящей и направляющей авторской идеи? «Орфография» — своего рода опыт апофатической антропологии, роман о человеке, который не уверен в собственном существовании. Какие истины может изрекать человек, ощущающий себя то прозрачным, а то и вовсе невидимым? Какую положительную программу он может предложить? Чем может поделиться с миром, кроме опыта собственного небытия?
На самом деле отношения автора и Ятя, конечно, не так просты. Правда Ятя едва ли предпочтительнее правд всех прочих персонажей — достаточно прочитать его диалог с Ашхарумовой на Крестовском мосту. И чем ближе к финалу, тем чаще правота героя ставится под сомнение. Едва избежав гибели от рук «темных» при разгоне коммуны, лежа в тифозном бреду, Ять ощущает свою богооставленность: «Сын разошелся с отцом… сын никогда не найдет отца». И романный демиург отрекается от своего «двойника», проводя между отцом и сыном четкую границу: «Как все люди ограниченного ума, он сделался в эти летние месяцы необыкновенно хитер».
Все, что происходит потом, напоминает качели: отец отталкивает сына, а тот вновь льнет к нему. На качелях раскачивается и последний разговор Ятя с возлюбленной, обернувшейся «большевистской амазонкой»: герои то пробиваются к себе прежним, то вновь теряют себя и не узнают друг друга (сцена, отсылающая к давней быковской «Поэме отъезда»). После расставания с Таней Ятю еще будет позволено внушить случайной знакомой, девочке по прозвищу Зайка, что она проживет счастливую жизнь. Зайка поверит, и автор даже признает это «самым ценным результатом» всего, о чем рассказано в романе. Но тут же вновь подчеркнет дистанцию между собой и персонажем, а затем и вовсе отберет у Ятя надежду на возвращение в лоно отца, заставив перед окончательным отъездом из России узнать в одном из «грязных вокзальных детей» мальчика Петечку, некогда упущенного Ятем и теперь ставшего «темным».
Но, может быть, мы все придумали, завороженные репутацией Быкова-публициста, и «Орфография» вовсе не роман идей и не квазиисторический эпос? Может, революция, наркомы, указы и мандаты — лишь декорации для Тани и Ятя, Барцева и Ашхарумовой? Что, если и впрямь «вся грандиозная катавасия для того только и затевалась, чтобы какой-нибудь Иван встретился с Катей и продолжал с маниакальным упорством обнаруживать ее везде, куда бы ни сунулся»; что, если действительно «в России, кроме Ивана с Катей, никого особенно и не было», как подсказывает автор?