К томительной осени мой интерес —
пример интереса нахала
к стареющей даме. В проемах дворов
я гулко шагаю на встречу.
Заляпаны черные джинсы. Как лох,
но интеллигентный отвечу
легко на вопросы о прошлом. Слова
раскаянья канули где-то
камнями под воду, качнулись едва
надежды дорожками света.
За копья решетки, за кромки перил,
по Летнему саду, припомни
тяжелые ветви, как будто застыл
рисунок судьбы на ладони.
Темнеет по небу таинственный сад,
возможное место свиданий,
прогулок, восторгов, любви невпопад,
волнующих воспоминаний
о чем-то далеком, эдемский покой
влечет, приближается остро,
омытый Фонтанкою, Мойкой, Невой,
Канавкой спасительный остров
спокойствия в море кипящих времен.
Закрыто. Шепнули, как другу,
мол, каторжник вечности приговорен
слоняться по первому кругу.
* *
*
Часы с музыкальным боем
играют сами собою
мелодию днем, к отбою
и ночью над головою.
Скрыт в деревянном корпусе
крохотный механизм:
струны, пружинки, на конусе
шестерни — анахронизм,
если сравнить с электронными,
употребленными тоннами.
Неукоснительно тикает,
передвигается время,
кто-то за стенкой пиликает,
пишутся стихотворенья,
треск, металлический стук
и мелодический звук.
Что в них такого прекрасного,
в наших глазах интересного,
в фокусе мысли — напрасного,
слуху и духу — полезного?
Связано что-то с судьбою
наполовину и с детством.
Мы остаемся собою
с боем — нашим наследством.
Итальянское вино
Матвеева Анна Александровна родилась в Свердловске. Окончила факультет журналистики Уральского университета. Прозаик. Автор книг “Заблудившийся жокей” (1999), “Па-де-труа” (2000). Печаталась в журналах “Новый мир”, “Звезда”, “Октябрь” и др. Живет в Екатеринбурге.
ВАЛЬПОЛИЧЕЛЛА
Мы договорились, что не будем пить всю дорогу: я за рулем, а Давид —за компанию со мной. Можно было, конечно, расслабляться вечерами, но мы знали, что будем колесить до того самого места в ночи, когда все кругом равномерно зальет ночными чернилами.
Маршрут мы вычерчивали еще дома. Каждый вечер после ужина и моей первой бутылочки раскладывали на кухонном столе вспухшую от долгого внимания карту, и Давид всякий раз ворчал, что я могла бы вытирать стол аккуратнее. И это была только разминка перед главным, большим спором. Глаза Давида сжимались в острые лучи, голос наливался тяжестью, каменел, я вспоминала дорожный знак — “камнепад”, где от горы отрывались тяжелые куски и еле умещались в красном треугольнике. Наш преподаватель по теории поднимал вверх указку и спрашивал: как следует себя вести в таком случае? Взрослые люди с первыми морщинами и последними надеждами, мы разглядывали свои пальцы, как это делают школьники, мы вздыхали и молчали, пока рыжий преподаватель насыщался своим превосходством, пил его из воздуха, как самое сладкое вино. “Увидев такой знак, вы должны как можно скорее преодолеть опасный участок”, — снисходил он до нас, опускал указку и вдруг резко ссутуливался, как будто превосходство давило ему на плечи.
Давид не умел водить машину, это не обсуждалось, но когда я пошла учиться в автошколу, это не обсуждалось тоже. Он сказал — давай поедем в Италию, ты будешь за рулем. Давид мечтал увидеть Италию и хотел потратить на эту поездку свое наследство. Разделить его со мной, как некий символический хлеб.
Я сдавала экзамен зимой, в гремящем злобном феврале, тремя днями раньше мне исполнилось двадцать восемь лет. Инспектор ГИБДД, который судил, достойна ли я стать обладательницей маленькой пластиковой карточки с магическими знаками и буквами, этот инспектор был очень молод и поэтому хмурился и от этого выглядел еще моложе. Так и Давид — младше меня на полтора года, он переживал, что я однажды назову его мальчишкой, и сам каждый раз говорил — я тебе не мальчишка! Он всегда группировался, заранее выстраивал баррикады, как будто я собиралась его убить, обидеть, надругаться над ним — в особо жестокой, жесткой форме, он так боялся, что я его брошу, что сам всегда первым предлагал — давай разойдемся, и потом замолкал, и глаза его превращались в тонкие лучи.