Входит 1-я актриса, садится у ног спящего Малиновского.
1-я актриса. Говорят, Пушкин вывез в Париж три карты и выгодно играет в салонах. Состояние его настолько велико, что любовницам своим снимает он отдельные дома, каждый из которых посещает в свой день недели, сверяясь с блокнотом, дабы не перепутать.
Малиновский во сне мурлычет.
2-я актриса. Рассказывают, что в мужском клубе на Оксфорд-стрит Пушкин все чаще появляется с юным лордом Альфредом Дугласом. Новое увлечение русского поэта имеет русые кудри и невелико ростом. В печати уже опубликованы стихи Пушкина, которые тот написал по-английски и посвятил своему юному другу.
Малиновский стонет и мурлычет. Входит 3-я актриса, также садится у ног Малиновского.
3-я актриса. Пушкин живет в Стамбуле, на азиатской стороне Босфора. Состояние его настолько велико, что позволяет содержать гарем. Пять раз в сутки Пушкин совершает намаз, не пьет вина и, говорят, строит на свои деньги мечеть. Говорят также, что каждую субботу он ходит на невольничий рынок, где покупает русских девственниц.
Малиновский мурлычет.
Усладив себя их девичьими прелестями, он снабжает девушек паспортом и отправляет на родину. Не желая расставаться с Пушкиным, многие из них бросаются в Босфор и тонут.
Малиновский со стоном просыпается. Видно, что он сильно постарел. Открывает вторую склянку и украдкой наливает ее содержимое в рюмку. Во второй склянке вино. Когда он наливает вино в рюмку, в дверях появляется жена. В руке у нее своя рюмка. Она протя-
гивает ее, и Малиновский наливает жене вина. Они молча пьют.
Малиновский. Ты не поверишь, матушка, какой я нынче видел сон.
Жена. Какой?
Малиновский. Стыдно рассказать!
Жена. Тогда не рассказывай.
Малиновский. Не буду. (Возится с бумагами, бормоча под нос стихи Пушкина.) “Еще одно, последнее сказанье, и летопись окончена моя. Исполнен долг, завещанный от Бога мне грешному. Недаром многих лет свидетелем Господь меня поставил и книжному искусству вразумил. Когда-нибудь монах трудолюбивый найдет мой труд усердный, безымянный и, пыль веков от хартий отряхнув, правдивые сказанья перепишет... (недоуменно) перепишет?”
Жена. Перепишет, перепишет... (Подозрительно оглядывает его, потом проверяет содержимое склянки.) Сколько лет, как Пушкин сбежал, а ты все не угомонишься.
Малиновский. И какая же муха его тогда укусила?
Жена. Обыкновенная. Слыхала я недавно от супруги Петра Вяземского историю. Вот как дело было.
Малиновский. Как, матушка?
Жена. А так, что накануне свадьбы в Москву приехала жена Пушкина...
Малиновский. Какая жена? Разве Пушкин был тогда женат?
Жена. Первая жена Пушкина, цыганка. Он венчался с ней по молодости, когда куковал в Кишиневе. А потом бросил, уехал в Петербург и забыл. Только она его не забыла. И привезла с собой пушкинских детишек мал мала меньше. Что было делать Пушкину?
Малиновский. Бежать!
Жена. Вот он и побежал.
Малиновский (задумчиво). Все так, так… Но должны быть иные причины! Не таков Пушкин, чтобы от бабы в бега удариться.
Жена. Заставить бы тебя, старого дурня, сплясать русскую. Да жалко. Держи!
Малиновский. Что это? Письмо? От кого? Да как же ты молчала? Сколько лет — первое письмишко!
Жена. Потому и молчала.
Малиновский. Ну, ступай. Согрей чаю. Оставь меня. Ступай.
Жена уходит, Малиновский возбужденно вскрывает конверт, встает, читает письмо. Чем дальше он читает, тем больше становится похожим на Пушкина. Собственно, Малинов-
ский в этой сцене и есть Пушкин.
“Здравствуйте, любезный дяденька Алексей Федорович. Надеюсь, письмо мое застанет и вас, и супругу вашу в добром здравии и хорошем настроении. Как часто вспоминал я ваш дом! „То ли дело быть на месте, по Мясницкой разъезжать, о деревне, о невесте на досуге помышлять”. Что там! Столько лет прошло. До вас, верно, доходили бог весть какие слухи обо мне. На то они и слухи, чтобы бежать впереди нас. Первое время я и в самом деле жил в Париже. Свел знакомство с тамошними писателями. Виктор Гюго промеж них первый поэт, но я ближе сошелся с тезкой моим Александром Дюма. Он думает писать „Трех мушкетеров”. Роман обещает быть чудо каким хорошим. Обязательно читайте его, как выйдет из печати! Дюма по материнской линии совершенный арап, как и я. Мы даже решились на экспедицию в эфиопские страны с целью обнаружения родственных связей. Но все как-то не собрались. Дюма истинный талант, умница и жуир. Это ему я как-то рассказал вашу любимую историю про ледяной дом. Он как будто заинтересовался ею и теперь вроде собирается писать пьесу в историческом духе с декорациями. Вот и ваш Татищев, дяденька, пригодился! Что до моих сочинений, то я закончил „Капитанскую дочку”. Это повесть времен пугачевского бунта. Как видите, история — сон, от которого трудно проснуться. Повесть, кажется, удалась. Готов и перевод ее на французский. Сделал его Дюма, называется „Дочь капитана”. В этом он весь. В Париже недавно встречался я с Натальей Николаевной. Она теперь Ланская, вышла за старого генерала и собой довольна до гадости. Боже мой! Куда исчезла девочка с глазами гризетки? Светское общество — вот истинный ледяной дом нашего времени. Пишу вам из города Глазго. Это Шотландия, удивительная страна! Побывал на свежей могиле Вальтера Скотта, где погрустил о своих юношеских забавах. Забирался на холм короля Артура, откуда видно далеко-далеко. Пил здешнюю водку на ячмене, которая сильно отдает сапожной смазкой. Оригинальный напиток. Вы спросите, за какой надобностью я в Глазго? Дожидаюсь корабля, на котором собираюсь пересечь Тихий океан и очутиться в Америке. В Америку меня пригласил первый поэт в тех краях Эдгар По. Говорят, он сожительствует с дочкой. Большой оригинал! Я уезжаю в Америку, потому что Америка — страна без истории. Я надеюсь стать первым ее очевидцем. Не поминайте лихом — история моя только начинается. Правда, океанские корабли об эту пору часто терпят бедствие. Но если как следует помолиться, то с Божьей помощью…”