Когда он, в перерывах между ласками, пытался что-то сказать, она зажимала его опухшие губы маленькой шустрой ладошкой, и все повторялось сначала. “Тихо, милый, тихо, — приговаривала она, — я сегодня еще не курила”. — “Зажги глаза”, — удалось все же выговорить ему. Она засмеялась и деловито сказала: “Не сейчас”.
Утром нигде он ее не видел, днем ходил смотреть на сухогруз, выброшенный на скалы у Джангуля, на обратном пути набрел на поле лаванды и принес с собой букет. Вечером побрился, надел чистую гавайскую рубашку и пошел в Оленевку, в единственное кафе с танцполом, где собирались серфингисты, дайверы и даже девочки из Херсона — словом, все приезжие в это место, обещающее стать модным курортом.
Она сидела с Ильей и его друзьями и еще с какой-то девочкой, которую он видел раньше пару раз, но знаком не был. Она его заметила и даже не кивнула. Илья, напротив, приветливо взмахнул рукой, однако это не было приглашающим жестом. Ее рука лежала у Ильи на плече, правая грудь — на его левой лопатке, между ее пальцев от алого кончика тонкой длинной сигареты строго вверх тянулась фиолетовая струйка, расходясь и сходясь, как растрепанная веревка. Она курила. Когда проходила мимо его столика в уборную, он придержал ее за руку повыше кисти и насмешливо спросил:
— Что же мне теперь делать?
— Спроси у дяди Коли, — так же насмешливо посоветовала она. — Все-то он знает, дядя наш Коля.
— Дядя сегодня на смене, сидит на своем маяке. Маячит. Может, мне начать курить?
— Не стоит, — сказала она уже серьезно и оглянулась на своих. — Еще сгоришь. Спасибо за лаванду. Где ты ее нашел?
Он сделал рукой неопределенный жест, подошел к стойке и попросил пива. Вошли три какие-то подружки и расселись неподалеку от бара. Одну из них он тут же пригласил танцевать. Через несколько тактов она сняла руку с его плеча, небрежно вытянула заколку, и ворох светлых волос окатил ее плечи и защекотал его ноздри. Он забрал заколку из ее пальцев, сунул в задний карман джинсов. Привлек ее к себе, не особенно заботясь о ритме тех движений, которые положено было совершать. Несколько раз она поднимала к нему лицо, и он слышал запах перегорелого табака. Он сунул пальцы правой руки за пояс ее джинсов; она нежно, но остро укусила его в плечо.
— Ваши волосы, — прошептал он в приливе какого-то глупого раскрепощающего веселья, — пахнут дымом костра, ветром дальних дорог...
Он хотел сказать еще, что тут рядом, на мысе Тарханкут, с восемьсот шестнадцатого года горит маяк, освещая путь отважным капитанам, что в любую погоду и при любых политических режимах маяк зажигается и погасает в одно и то же время и что еще можно, пожалуй, найти любовь на краешке земли, в начале третьего тысячелетия. Но она отстранилась и, держа его корпус на вытянутых руках, довольно долго и изумленно смотрела в его лицо.
— Ты что, дурак, что ли? — произнесла наконец малолетка. — Мои волосы пахнут духами “Шанель номер пять”... — Она покачала головой, а потом помотала ею, дабы ароматы, которые таили внутри себя не до конца распущенные пряди, сделались явственней. — В вашем возрасте пора бы научиться различать запахи.
Теперь уже он поджал губы, как Вика на пляже. Танец продолжился, но без прежней обещающей страсти, в плечо его больше никто не кусал, и живота его больше не касались набухшие соски высокой бестрепетной груди.
Домой он шел один по узкой песчаной косе между лиманом и заливом, глядя на то, как маяк сухим, коротким светом равномерно указывает кому-то неведомому границы суши. “А какой у меня возраст? — мучительно соображал он. — Что это она сказала? Какой такой возраст?”
Отголоски музыки шаг от шага делались слабей. Под деревьями шелковицы сгустками крови чернели раздавленные ягоды. Около бассейна было налито, значит, только что купались, но стояла тишина и все было погружено в сон. Стекло в его двери черными блестящими квадратами возбуждало тоску по сбывшемуся и поэтому уже несбыточному. На столе лежала веточка лаванды. Он поднес ее к носу. “Нет, Горацио, правда, ведь этот запах приятнее табачного дыма?” — подумал он с грустной неуверенностью и не стал включать электричество. “Намного”, — так же неуверенно согласился Горацио.
Из-за миндальных деревьев выбрела темная фигура.
— А где все? — спросил Роман с изумлением и с внезапно возникшей надеждой.
Илья как-то невесело пожал плечами. Они уселись на краю мокрого бассейна с бутылками пива в руках. Говорил один Илья, а Роман терпеливо слушал, отпивая из бутылки. Когда поднимал голову, краем глаза захватывал Кассиопею, и блеск ее звезд казался ему насмешливой улыбкой уродливого рта.