А потом в семье у нас совсем произошел раздрай, старые знакомые к нам больше не ходили, вскоре я и сам оттуда отвалил и Сашу Соловьева довольно долго, несколько лет, не видел. И вдруг встретил его на Малой Грузинской, недалеко от дома, где тогда жил у приятеля. Это была зима, но какая-то такая долгая оттепель, ноль градусов, за время которой городские птицы успевают очухаться и в них даже просыпается желание петь.
Он стоял посреди тротуара, заложив руки за спину, странно выделяясь на фоне спешащих людей, стоял под голым деревом и слушал воробья, синицу — не знаю, кто именно там чирикал, обычная птица, ничего выдающегося. Слушал самозабвенно. И в этой самозабвенности, в его позе было вроде бы и умиротворение, а вместе с тем что-то такое пронзительное, что подойти к нему я не решился, хотя сначала хотел. Думаю, я испытал тогда покровительственное чувство превосходства молодости: меня-то, разумеется, ждали весьма важные дела, судьбоносные встречи, я не мог себе позволить вот так замирать и знал подспудно, что в этом — пока — моя сила (но опыта уже хватало, чтобы сразу и догадываться, что сила эта — глупая, дармовая, рассчитывать на нее нельзя, когда-нибудь, во вполне исчислимом будущем, она покинет и меня, и память о ней останется разве что горькая, о несбывшемся; чтобы почувствовать, насколько печальна наша встреча, и испугаться этой печали).
А пару месяцев спустя мать сообщила мне, что он умер от рака.
Ему тогда было лет на пять больше, чем мне сейчас. У нас в Матвеевском выдающиеся соловьи, даже множественная “элитная” застройка на месте бывших садов и кустов их не извела. Уже довольно давно я начал по ночам останавливаться, выходил из машины, заслышав их пение, как бы ни устал, как бы ни спешил домой — хотя бы пять минут постоять, послушать (и обязательно подсчитываешь, сколько раз тебе еще доведется, суждено: сотня, полсотни, еще меньше…. нет, пускай будет хотя бы сотня). А птичьи голоса зимой, на пустых деревьях, мне теперь особенно дороги.
Самые страшные истории — те, где истории как таковой, в сущности, и нет, где действительность демонстрирует своего рода минус-прием. Только набор фактов или положение вещей, которое застают после того, как что-то уже произошло, и невозможно подобрать сюжет, способный увязать их все. Покинутые корабли вроде “Марии Целесты”, Красная скала в Австралии, гибель туристской группы Дятлова на горе Отортен в Свердловской области в пятьдесят девятом…
В отличном австралийском фильме про случай у Красной скалы один из персонажей говорит: у большинства тайн есть разгадка, но существуют и другие тайны, для которых она не предполагается. Чем больше появляется версий, тем очевиднее, что ни одна из них не лучше других. Здесь граница, соприкосновение с ужасом и молчанием.
Решительный удар моему автомобилю был нанесен в самом конце ноября 2004 года, в день, когда Москву, до этого момента все еще голую и сухую, сразу засыпало глубоким снегом. Накануне мне приснился сон. Я выхожу из собственного подъезда и замечаю, что машина стоит не так, не в том положении, в каком я ее оставил. Приближаюсь — и вижу, что она сильно сдвинута, ее практически затолкнули в кусты, что крыша у машины промята и на ней остался след протектора — как будто большой автомобиль, самосвал перевалил через машину одним колесом. Вечером я с женой и сыном поехал к гости к знакомым в близкий подмосковный город Дзержинский. Дорога, несмотря на снег, была не слишком-то скользкая, покрышки я уже поменял. Машину оставили на дороге, мордой к невидимому под снегом бортику, недалеко от магазина, среди многих других, припаркованных так же. В гостях засиделись до глубокой ночи, а первое, что я увидел, когда вышел из подъезда на улицу, — машина, теперь одна-единственная возле магазина, расположена не так, как я ее поставил. Металлический штырь с приваренной табличкой прежде торчал из снега в метре перед капотом, а теперь машина в него уперлась. Еще не подозревая о настоящем масштабе аварии, я стал рассматривать вмятину на козырьке капота, сделанную штырем, и тут сын присвистнул от задней двери: