Я люблю не природу как таковую — а ландшафты. Человеку, который объявляет о своей влюбленности во все живое, неплохо показать, как на полотне проселочной дороги какая-нибудь пятисантиметровая многоножка убивает дождевого червя. Я однажды наблюдал это минуты три и понял про жизнь больше, чем за все предыдущие годы. Что, конечно, завораживает в живом (а порой и в неживом — вот есть у меня альбом с работами лучших мировых мастеров, фотографирующих минералы) — это его устроенность, невыразимая сложность жизни и заполнение ею всех уровней. Гигантская тень Творца за всем этим встает. Как сказала однажды И. Б. Роднянская, если для Флоренского доказательством бытия Бога являлась рублевская “Троица”, то для нее — существование жирафа1. Мне, впрочем, всегда казалось, что подобная внешняя красота несколько даже избыточна. Потому что в жизни красива прежде всего самая ее усложненность и функциональность. И этой красоты не отменяет никакое внешнее безобразие. Когда я впервые увидел вскрытую брюшную полость человека, меня совершенно поразило, как там все здорово устроено, уложено. А “мелкие структуры” строения комара, открывшиеся на фотографии с электронного микроскопа, — впечатление, оставшееся навсегда. Кстати, нервный узел комара, отвечающий за его реакции, составляет вполне счетное число клеток. Каким образом они способны обеспечивать достаточно сложное поведение — никому пока не ведомо. Американцы серьезно изучали этот вопрос, стремясь получить знания, которые можно будет применить в создании боевых машин.
Но невозможно думать об этой прекрасной сложности — от червяка до человека, с его чудесным мозгом, умеющим каким-то образом, к пониманию которого никто еще даже не приблизился, производить странный феномен, сознание, — не вспоминая тут же, что немыслимая, совершенная архитектура живого обречена на мгновенный, в сущности, распад. Уже с самого небольшого геологического отдаления век бабочки-однодневки и век, скажем, двух моих красноухих черепах Сикорского и Седуксена, которые, несомненно, меня переживут, если я не буду забывать кормить их чаще, чем раз в полтора месяца, малы неразличимо. Жизнь, конечно, берет свое, но самым циничным образом, через вполне серийное воспроизведение. На низких уровнях это доведено до абсолюта. У дождевых червей, например, нервные клетки изоморфны — для каждой клетки одного червяка можно указать соответствующую у другого. То есть все червяки — это в некотором роде один червяк, и мысли у них гарантированно абсолютно одинаковые. Про жирафов, конечно, такого уже не скажешь, однако разнообразие пятнистого узора и, вероятно, соображений, имеющихся в разных жирафьих головах, — с точки зрения природы — побочный эффект, ценностью же обладает повторение некоторой основной “модели”. Другое дело, что существует вынужденная эволюция, именно в стремлении к такому устойчивому повторению природа вынуждена идти еще и на постоянную модификацию, приспосабливаться. Но это уже, известно, диалектика, область мутная, где слабый человеческий разум заманивается в неразрешимые петли.
А вот ландшафты — они всегда единственные, не повторяются, в них нет вынужденности приспособления, они растут, становятся естественно, свободно, в них дышит время любого масштаба, от геологических эпох до быстрых человеческих деяний, они все способны вобрать, всему найдут место: исторической, культурной памяти, колокольне, ажурной опоре ЛЭП или старой водонапорной башне (все это — ландшафтообразующие вертикали России). Но и ландшафт, конечно (и в первую очередь именно ландшафт с культурной памятью), можно убить. Несколько большими усилиями, чем отдельно взятое живое существо, но не такими уж титаническими. Застроить, скажем, коттеджами знаменитое переделкинское поле. Что уже делается. Или, например, поле Бородинское, чего пока вроде не делается, и даже удивительно — почему? Причем ощутимо какое-то подсознательное удовольствие от таких убийств. Его явно испытывают люди, даже не получающие здесь прямой выгоды — возможности, скажем, иметь свою обожествленную недвижимость в “крутом” и живописном (уже, как правило, в прошлом, после того, как недвижимость воздвигается — о, оксюморон!) месте. Раскатывая некоторое время назад по тем частям России, которые еще не поразила чума безудержных коттеджных застроек, я с печальным постоянством замечал, что самые вонючие свалки организуются в фантастически красивых местах — лучших, какие можно найти в округе.