Нам ничего не принадлежит. Желания дергают нас за ниточки. Тот, кому эти дрыгания кажутся унизительными, имеет шанс уйти в глухую оборону. Нормальный бандит видит рекламу последней марки автомобиля и не то чтобы думает, а просто внутренне трепещет — дай! Навещает пару коммерсантов, прикладывает им к гениталиям паяльник, после чего отправляется в автосалон и удовлетворяет желание. Если, например, он забыл паяльник дома и вынужден визит к коммерсантам отложить, он испытывает злость, обиду и унижение. Стало быть, все равно отличается от животного. Однако такое поведение все же называется у нас быковским. То есть — животным. Нормальный представитель среднего класса видит рекламу, внутренне трепещет, но сразу в магазин не бежит. Потому что пока деньги следует подержать в деле — они заработают новые деньги, и вот тогда... Это называется предусмотрительностью. Или волей. Впрочем, обида здесь тоже присутствует: все-таки пашешь как лошадь — а ничего не можешь себе позволить. Ненормальный представитель никакого класса глядит на ту же рекламу, отплевывается, говорит себе: дерьма-пирога, как здорово, что мне вообще ничего не нужно, поскольку я знаю, что мир — иллюзия, вещи — морок. Это называется духовным развитием. Старый Беккет, в молодости намучившийся с плащом и автомобилем, ходит ночью в доме престарелых от серой стены к темному окну. В белом балахоне и белых носках. Зажигает лампу, чиркнув спичкой по материи на заднице. Как учил его отец. Лампа горит, потом гаснет. За черным окном ничего не шелохнется. Нигде ничего нет. Нигде. Ничего. Нигде ничего никогда. Белая ножка койки. Чистое “Я”. Человек без свойств. Тем троим нечего ему сказать.
Как глупо, — говорила перед смертью столетняя прабабка моего знакомого, пережившая две революции, три войны, ссылку, лагерь, поселение и демократические преобразования в России. — Как глупо и быстро.
Индусы, пристальнее которых в сознание не вглядывался никто и никогда, не говорят: “я думаю”. Знают — если “Я”, то не думает, если “думает” — то не “Я”. Любопытно, с каким упорством европейская традиция пытается строить модель мышления как последовательность разворачивания логических операций. Вопреки каждодневному человеческому опыту, который подсказывает, что путем логических переходов удается мыслям проковылять разве что пару шагов, а на третьем уже понадобится озарение. Написав на доске дифференциальное уравнение третьей степени, математик логику может отключить. Собственно, лучшее, что он может придумать, — это сидеть и смотреть на доску, пока решение просто не придет ему в голову. Наше мышление заключается в создании условий для мышления. Но мыслит-то кто? Есть ли вообще ум, создающий новое, способный самостоятельно не только крутиться в унылом круге ближайшего предвидения и планирования, но действительно двигаться вперед. Сам. Только своими силами. Или мы только читатели, ждущие подсказок, выбирающие себе — и с немалым трудом — необходимые мыслительные “принадлежности” из набора готовых текстов? Индусы, практикующие йогу, считают, что “познавать” — в смысле процесса, проникновения, изучения — занятие бессмысленное. Что сосредоточение на той или иной области обеспечивает полное и абсолютное знание о любых вещах. Ошибка возможна только как результат несовершенного сосредоточения. Логике в этой системе вовсе не остается места. Как, впрочем, и произволу со стороны “высших сил”. При правильном нажатии на кнопку результат будет получен. Математик, сидящий у доски, если, конечно, он не йог, продвинувшийся на Пути, рискует больше, и это человеческая нотка, которая, собственно, мне и дорога наиболее во всей этой истории. Потому что решение может не прийти. И часто не приходит. Тогда горят человеческие судьбы, жизни, а порой и мозги.
Вроде бы здесь классический пример — разномастные художники-неудачники. А вот удачливый Эйнштейн — из чего состояла вторая половина его жизни?
Вычислительная математика, методология, стили в искусстве — попытки освободиться от такой зависимости, изгнать озарение. Порождающие машины, гарантирующие, казалось бы, убедительный результат. Но вырождение наступает слишком скоро. В двадцатом веке научились, оседлав стиль, производить в массовом порядке невероятное количество “товарных единиц” искусства. Вместе с тем теперь любой стиль настолько малоемок, что полностью израбатывается всего за несколько лет, и разве что его первооткрыватель способен стричь с него купоны до гробовой доски, выдавая на-гора шедевры, похожие один на другой как две капли воды.