Своими словами
…Это произошло четверть века тому назад, когда к подписчикам журнала “Юность” пришел мартовский номер за 1982 год. Между прочим, то был год столетия Чуковского — но в издательских планах не стояло ни одной его “взрослой” книги, дочь была исключена из Союза писателей, а самодеятельный музей находился под судебным преследованием. В кругах того, что теперь принято называть “литературным сообществом”, знали, что литературный патриарх вел дневник, но не ведали о его публичной судьбе. И вдруг, с сопроводительным этюдом Валентина Берестова “Жизнь, прожитая талантливо”, страницы из дневника Чуковского, написанные то для потомства, то для себя, то, как он заметил в 1956-м, в совершенное “никуда”, — избранным образом вышли к читателю.
Первая запись в публикации была от 23 января 1910 года: “Вас. Ив. Немирович-Данченко был у меня сегодня и рассказывал между прочим про Чехова; он встретился с Чеховым в Ницце: Чехов отвечал на все письма, какие только он получал. — Почему? спросил Василий Иванович. — А видите ли, был у нас учитель в Таганроге, которого я очень любил, и однажды я протянул ему руку, а он (не заметил) и не ответил на рукопожатье. И мне так больно было”.
И далее — в четырнадцать всего-то журнальных страниц — уместился (не схематично, не натужно) лирическим, доверительным образом творческий и жизненный путь писателя, известного всем — и не известного, оказывается, никому. Многим, очень многим именно эта публикация дала понять, с человеком какого масштаба и кругозора, какой драматичной судьбы имела дело русская словесность и русская история в двадцатом веке. Его мемуарные “Современники” и “Репин”, книги о языке и искусстве перевода, прославленная “От двух до пяти” и даже маленькая проза вроде “Серебряного герба”, действительно, уже несколько лет как не переиздавались, в сознании “массового читателя” он, казалось, окончательно утвердился как “пожизненный сказочник”, — читатели даже и не догадывались, что на сказки он потратил в лучшем случае пять лет своей литературной жизни… А тут — Блок, Мандельштам, “Всемирная литература”, бесконечный Некрасов (прямые отсылки к запрещенным книгам!), петроградский Дом Искусств и борьба за сказку, ретроспективная “постылая” Одесса и размышления о детской психологии. Наконец, очертания портрета эпохи и силуэт души самого героя — с большими трагедиями и маленькими победами. А благодаря включению Еленой Чуковской фрагмента записей 1968 года из дневникового цикла “Что вспомнилось, или собачья чушь” — великолепный table-talk:
“Зиновий Исаевич Гржебин окончил Одесскую рисовальную школу, никогда ничего не читал. В литературе разбирался инстинктивно. Леонид Андреев говорил:
— Люблю читать свои вещи Гржебину. Он слушает сонно, молчаливо. Но когда какое-нибудь место ему понравится, он начинает нюхать воздух, будто учуял запах бифштекса. И тогда я знаю, что это место и в самом деле стоящее”.
Здесь все словно само собою построилось на контрастах. Вот читатель впервые узнает о страшной потере в жизни К. Ч.: та самая “девочка из стихов” (“Дали Мурочке тетрадь, стала Мура рисовать…”) оказалась реальной, настоящей дочкой сказочника, “веселой, нежной и светлой душой”, полтора года погибающей на глазах у отца. Автору “Муркиной книги” пришлось самому забивать гвоздями маленький гробик, самому хоронить своего, наверное, самого драгоценного человека (единственного, как он писал, перед которым хотелось быть настоящим) и самому жить дальше.
Проходят годы, он вспоминает и о других потерях. “1954 <…> 15 июля . Пятьдесят лет со дня смерти Чехова. Ровно 50 лет тому назад, живя в Лондоне, я вычитал об этом в „Daily News” и всю ночь ходил вокруг решетки Bedford Square’а — и плакал как сумасшедший — до всхлипов. Это была самая большая моя потеря в жизни. Тогда же я сочинил плохие, но искренне выплаканные стихи: „Ты любил ее нежно, эту жизнь многоцветную”, то есть изложил в стихах то самое, что сейчас (сегодня) изложил в „Литгазете”.