strike/
240-33-87 (спросить Марину)
Это ты, Марина? Входи. Пальто повесишь сама.
Понимаешь, высокая вешалка, эти боли в плече.
(Никто не входит.) Зябнешь? Ну что поделать, зима,
а батареи чуть теплые. Ты опять о враче,
но нечего тут лечить. Заходи, садись, оглядись.
(Стул отодвинут. Никто не садится.) Ну вот!
Опять на подушке разлегся! Брысь!
(Кот, прищурив глаза, раскрывает рот,
выгибает спину, выдвинув лапы вперед,
и убирается в угол.) Ты не спешишь? Тогда
я приготовлю кофе. (С медной турочкой, семеня,
он приближается к кухне. Из-под крана вода.
Две ложечки кофе. Сахар.) Я сейчас. Ты слышишь меня?
(Некому слушать. Снежный сахарный слой,
набрякая, темнеет. Сгусток идет на дно.
Сверху светлая пенка.) Ты часто бываешь злой.
Жаль, что твои подруги с тобой заодно.
(Их с тобой заодно нет давно на этой земле.)
Вчера заходил в галерею. Продал два старых холста.
(Чашка кофе рядом с пепельницей на столе.
Кромка чашки чиста, и пепельница пуста.)
В стихотворении звучат три голоса. Один — это голос героя, другой — отстраненный комментарий, данный курсивом голос автора. Но есть и третий — голос Марины. Когда при нас кто-то говорит по телефону и ответов не слышно, часто мы можем об их содержании легко догадаться. В стихотворении-диалоге небытие откликается, откликается полным содержания молчанием.
Человек продолжает жить. Хотя ее “нет давно на этой земле”. Человек продолжает жить, потому что продолжает ждать. Он путает действительность и небытие — они для него неразличимы. И это робкое последнее тепло живого существует рядом с холодным голосом диагноста, которым озвучены ремарки голой реальности. У человека уже нельзя отнять иллюзию, он без нее не выживет, и он обманывает себя, греется у несуществующего огня. И ему становится теплее. Чашка кофе остывает на столе. Он уронит голову на руки. Он бессильно задремлет, чтобы потом, очнувшись, выплеснуть нетронутый кофе в раковину и вымыть чашку. Но есть у него та нечеловеческая сила, которая не соглашается с тотальным наступлением пустоты, он борется с ней — до конца, может быть, недалекого.
И в пустоту начинает проникать свет.
Стихотворение “Воскресение Христово (мироносицы у гроба)” (цикл “Иконная лавка” из книги “Глаголы прошедшего времени”) начинается так:
К пустому колодцу люди за водой не идут,
согласно народной мудрости. Но я оказался тут,
у провала, где зачерпнуть можно только одно:
лязг пустого ведра, ударившегося о дно.
Это, кажется, тот самый колодец, куда девочки бросали камни на вершине горы Боны в Кременце и ждали отзвука — и не дождались. Отзвука дождался поэт и зачерпнул “звук глухого удара” или “лязг пустого ведра”. И, хватая всей своей пустотой — совестью, которая “подступает под горло, расширившись изнутри”, — ничто и небытие, поэт видит двух женщин, “которые скорбно несут / наполненный ароматами драгоценный сосуд”.
Я знаю, они повстречают двух крылатых мужей,
чьи перья грозно сверкают, как лезвия ножей,
и ослепляющий свет им просияет в ответ
на безмолвный вопрос: “Не ищите, Его здесь нет!
Видите плат на камне и гробныя пелены,
величьем Его отсутствия как елеем напоены?
Камень в полночь отвален, и пещера пуста.
Так почему ты печален, не нашедший Христа?”
И тогда в пустоту синего неба даосизма, в пустоту неисчислимых потерь, оставшуюся от погибших, сгинувших, умерших, проникает солнечный, золотой свет. Это — свет отсутствия, свет отсутствия Бога — Его нет, значит, Он бессмертен, значит, небытие не всесильно.
Так почему ты печален?
Владимир ГУБАЙЛОВСКИЙ.
*
1 Херсонский Борис. Интервью. — “Воздух”. Журнал поэзии. 2006, № 4, стр. 26.