Опять-таки вспоминаю, когда я в свое время впервые читал “Философскую нищету марксизма”, я все думал — мне бы ее в студенческие годы прочитать, в опровержение наших “диаматчиков”: “Марксизм есть самая настоящая метафизика материализма”, “Диалектика и материализм — две вещи несовместные”, Маркс “релятивизирует и заподозривает все „идеологии”, за исключением своей собственной (подобно тому, как он прилагал моральное суждение и осуждение ко всем, кроме самого себя)”. Отмечу и несомненное духовное мужество автора. Он писал свою книгу тогда, когда марксизм как духовная установка (если только это не противоречие в терминах) захватывал европейских “леваков” едва ли не основательнее, чем сталинские танки — Восточную Европу. Кто из нас не помнит разочарования, испытанного при встрече с западноевропейской интеллигенцией середины 60-х годов, когда приоткрылся “железный занавес” и нам представилась гремучая смесь, состоящая из Маркса, Троцкого, Мао, Фрейда и Маркузе? Понадобится лет тридцать после выхода книги Б. П. Вышеславцева (опубликованной под прозрачным псевдонимом Б. Петров), чтобы на парижских улицах появились плакаты с надписью “Маркс — умер”, о чем мы узнали из заметки Н. Струве в “Вестнике РХД”, опубликованной к столетию со дня физической смерти Маркса (1983). Вчерашние и позавчерашние западноевропейские левые, разочаровавшиеся в марксизме, обозлились за это на Россию, “не оправдавшую” их юношеских надежд, но это уже другая тема… Важно и то, что Вышеславцев, перечисляя основные ошибки материализма, уже тогда увидел и антиисторизм марксизма, и его безнадежную устарелость, догматизацию одного момента истории, превращаемого в неизменный закон всей истории. Не в борьбе классов суть дела и не в смене капитализма коммунизмом, а в наступлении новой, не предвиденной Марксом эпохи современного индустриализма.
Индустриализму и посвящена следующая книга философа, вышедшая за год до смерти Вышеславцева, в 1953 году, — “Кризис индустриальной культуры”, с подзаголовком “Марксизм. Неосоциализм. Неолиберализм”. (При желании можно эти три слова рассматривать как знаки истории России после Вышеславцева: 50-е — первая половина восьмидесятых — марксизм; вторая половина 80-х — горбачевская перестройка — неосоциализм; 90-е годы — неолиберализм.) Вышеславцев так далеко не заглядывал, ему важнее было еще раз ударить по марксизму и коммунизму, доказывая, что реальный коммунизм есть монопольный государственный капитализм. Но и капитализм и коммунизм, с точки зрения Вышеславцева, суть две формы индустриализма, они тождественны в своем индустриализме. И фашизм, и национал-социализм, и коммунизм содержат в себе зло индустриализма, и в этом он видит трагедию наступившей эпохи. И как всякая трагедия, индустриальная культура не знает счастливого финала. В диалоге неосоциализма с неолиберализмом Вышеславцев скорее на стороне неолиберализма, но философ прекрасно понимает, что утверждение свободного рынка и государственно-частного хозяйства не есть разрешение великого кризиса индустриальной культуры. Для Вышеславцева в неолиберализме ценнее всего возможность свободной реализации творческой личности (одна из глав называется “Хозяйственная демократия как спасение творческой личности”).
О личности, свободе, творчестве, внутренних конфликтах, воображении и преображении он лучше всего рассказал в своей главной книге. “Этика преображенного Эроса. Проблемы закона и благодати” — христианский ответ Фрейду. В предисловии В. В. Сапов пишет: “<…> с той долей условности, с какой можно говорить о начале русской религиозной философии, можно говорить и о ее конце, точнее о конце того ее направления, которое восходит к „Слову о Законе и Благодати” митрополита Илариона и завершается „Этикой преображенного Эроса” и „Вечным в русской философии” Вышеславцева”. Насчет начала спорить не приходится, а по поводу конца вспомним, что Вышеславцева пережили и Н. Лосский, и о. Василий Зеньковский, и Ф. Степун, и Л. Зандер, но сами по себе годы 1950 — 1954, годы кончины С. Франка, Г. Федотова, Л. Карсавина, И. Ильина и Вышеславцева, действительно знаменовали скорбный рубеж в истории русской религиозной мысли. Если же вернуться к “началу”, то таковым для Вышеславцева окажется “блестящая диалектика”, “критика Закона и идея Благодати у ап. Павла”. В таких подглавках, как “Дух иррационального противоборства”, “Эрос и сублимация”, и в главе, посвященной воображению, Вышеславцев достигает своих философских вершин. Он исходит из гениальной седьмой главы Послания к Римлянам ап. Павла: “Ибо не понимаю, что делаю; потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. <…> потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю” (7: 15 — 19). (Ср. с вечерней молитвой 9 ко Пресвятой Богородице Петра Студийского: “Веси бо, Владычице моя Богородице, яко отнюд имам в ненависти злая моя дела, и всею мыслию люблю закон Бога моего; но не вем, Госпоже Пречистая, откуду яже ненавижду, та и люблю, а благая преступаю”.) И этому закону греха Вышеславцев противопоставляет воображение, которое может быть не только источником заблуждения, но и творческой силой духа. Но самое интересное в книге Вышеславцева — следить за тем, как он искусно вводит в недра христианской метафизики и богословия, казалось бы, чужеродный термин “сублимация”.