Рассказывать о Вышеславцеве увлекательно и сравнительно легко. Излагать суть его идей — куда сложнее. От Н. Лосского и В. Зеньковского до С. Левицкого и В. Сапова писавшие о нем скорее старались заманить читателя блеском изложения идей у Вышеславцева, нежели самими идеями. Вышеславцев в качестве основной мысли своей главной книги выдвигал следующее положение: сублимирует и тем самым спасает только религиозная этика благодати, преодолевающая, вбирающая в себя и этику и эстетику “нимбом святости, осеняющим ее вершины”. Вышеславцев считал, что всякая подлинная философия есть платонизм, а для верующего христианина — христианский платонизм. Его книга призвана раскрыть и верующему христианину, и неверующему психоаналитику, как “этика преображенного Эроса” может “справиться с тем кладом глубинной душевной жизни, который был открыт Фрейдом, но с которым последний справиться не сумел”. Воображение, воплощение, творчество — вот три главные темы книги Вышеславцева. Восприняв учение Платона об Эросе, значащем гораздо больше, нежели простая сексуальность или даже влюбленность, и являющем собой функцию стремления, направленную на возрастание бытия, Вышеславцев сочетает этот платонизм с христианством как религией “абсолютно желанного”, противопоставляя свое учение фрейдистской профанации бытия. Высшим проявлением этики “преображенного Эроса”, по Вышеславцеву, являются апостольские слова: “Где сокровище ваше, там и сердце ваше”, “Не я живу, но живет во мне Христос”.
С благодарностью перечитав четыре книги Вышеславцева и расширенное предисловие В. В. Сапова, я думал и о самом Вышеславцеве, и “вокруг него”. О том, что тот “талант жизни”, о котором писал Вышеславцев в связи с художником К. Коровиным, самому ему был дан в полной мере. О том, что лучше всего о нем сказал Юнг: “Психология немца ХVIII столетия и русского модерна и вместе с тем русская архаичность психологии”. О том, что из талантливых и добросовестных предисловий В. В. Сапова к книгам, которые стоят у меня на полке, составился бы прекрасный сборник, а то и труд по истории русской философии, продолжающий и восполняющий книги Зеньковского и Лосского. О том, что двадцать лет дилетантизма в публикациях и изданиях русских мыслителей, когда за это принялись с восторгом и энтузиазмом начитанные дилетанты, “от них же первый есмь аз”, закончились. О том, что за двадцать лет основной корпус русской религиозной философии ХХ века издан и переиздан в России, и иногда даже совсем неплохо, а все же у издателей и историков философии есть должок перед Н. Арсеньевым и Л. Зандером, чьи труды заслуживают ознакомления с ними российских читателей. И о том, наконец, что, быть может, недалеко то время, когда после “путей” и “историй” русского богословия и русской философии начнется новый этап того и другой.
Борис Любимов.
Практики неочевидного: история чтения как история человека
Роже Шартье. Письменная культура и общество. Перевод с французского И. К. Стаф. М., “Новое издательство”, 2006, 272 стр. (“А”).