Сам художник говорит: “Мастерская — женского рода. Это место рождения. Она не терпит невнимания, ревнива к приходящим. Она всегда готова сотрудничать. В ней все есть. Она и есть главное, или единственное, или лучшее произведение…”
На выставках плотность творения оказывается вынужденно разреженной, слишком много всего вмешивается — текст накладывается на контекст, на штукатурку белых стен, отчуждающий свет. Только в мастерской возникает концентрат необходимой плотности. Здесь художник живет, здесь проживает, медитирует, ищет.
Мастерская Красулина похожа на театр, в котором разыгрывается драма поисков и обретений. В просторные помещения с большими окнами ведет полутемный лабиринт, попадаешь в мастерскую — и выходишь на свет, словно бы на сцену, где уже давно идет спектакль, не очень-то заинтересованный в зрителе.
Холсты стоят прислоненные друг к дружке, десятки графических листов, свернутых в рулоны, офорты в папках, масса крупных и мелких скульптурных композиций, объектов, набросков, намеков, заготовок. Инструменты, станки, подиумы и подставки, переполненные заготовками, проектами, — все это взаимодействует, разговаривает, струится и трепещет при дневном свете, при свете лампы.
Красулин принципиально не различает процесс и результат, пик и дорогу к вершине, даже самый отчаянный мусор превращается под его руками в самодостаточные высказывания. Не заметки, не зарубки, но долгий, насыщенный, без перерывов путь — куда?
Важна полнота переживания, только она и способна породить иное виденье жизни вокруг. Ибо красоты всегда много, важно зафиксировать ее и извлечь из хаоса.
Красота пребывает в глазах смотрящего и рифмуется с правдой — партизанские вылазки на территорию “безбобразного” с благородной целью извлечения “образов” заканчиваются отвоевыванием очередного фрагмента реальности, его очеловечиванием, организацией “места”.
Хайдеггер спрашивает: “Собственная суть пространства должна выявиться из него самого. Позволяет ли она еще и высказать себя?”
Еще как позволяет. Если умеешь. Точки предельной концентрации “здесь-бытия” (или прямо противоположные им медитации) помогают увидеть сгущение пространства, незримый вихрь, сгущающийся до видимого состояния. И вот когда это происходит, художник прилагает окончательные усилия, извлекая тромб, сгусток, концентрат внутреннего движения, и выпускает его на волю.
Хайдеггер отвечает: “Простор есть высвобождение мест”. Красулина больше всего занимает организация пространства. Абстракция его скульптур и картин предельно конкретна — она обозначает места присутствия гармонического.
Так отступившая волна обнажает на дне невидимый доселе рельеф. Так дзэнский каллиграф в одно мгновение чертит давно намоленный иероглиф. Так ласточка лепит совершенное по форме гнездо, сообразуясь лишь с собственным инстинктом.
Внезапно некоторая территория возникает из буквального ничего. Соотношение линий и пятен, лишенное литературы, чистым праздником чистого зрения, должно тем не менее сообщать примеры гармонического устройства. Вот для чего нужна беспредметность — чтобы уже ничто не отвлекало от сосредоточенности на том, что есть. Чего не было и что вот-вот только что возникло.
Меня всегда интересовало: чем же озабочен абстракционист, создающий предельно отвлеченную композицию? Как возникает именно то, что возникает? Какие интуиции, схожие с композиторскими, заставляют зафиксировать именно это, а не какое-то иное сочетание “звуков”, которому веришь и которое находит в тебе отклик? Ведь не каждая же абстракция и нагромождение работают, помогая тебе осознать что-то и в себе самом.
Музыкальная, красулинская красота не нарочита, она не выпирает, не бросается завоевывать зрителя, но подает примеры параллельного существования, почти на физическом (физиологическом) уровне активизирует в окружающем пространстве точки схлеста.
Когда возникшее с головой накрывает, эхом отзывается, становится веществом и твоего внутреннего опыта тоже.
4. Художник не скрывает швов и следов работы, ему важны фактуры материалов, первородные, в сущности, сущности, простые предметы, прикосновение к которым дает им силу обобщающих символов.