Настю жалели, и все-таки никто не мог скрыть, что это прежде всего интересное событие . Наконец-то и на нашей улице Рылеева случился праздник.
На поминках бабы плакали, а я как-то перестал соображать. Эти столовские тарелки, вилки, стаканы — не могла же их держать в руках Настя, которую мы только что забросали грязью… Горшок с геранью на подоконнике — где-то я недавно видел такой же… Только у расщепленного пня нашей березы под мотающимся фонарем что-то во мне всколыхнулось, но тут меня поймал за лацкан нелюдимый мордатый Семен: ну чего ты с ними квасишь, это ж пьянь поганая, пустоцветы, им же ничего не надо! Значит, и будут глушить, пока не сдохнут! Знаешь, я бы как сделал? Магазины бы позакрывал хочешь жрать — сам выращивай! Или сдохни! Легко сильно жить стали, избаловались!
Окна в Настину квартиру сестра заколотила горбылями, а Жорку забрала с собой, — и сейчас вижу, как он, изумленно-оцепенелый, тащит за ремень отцовскую гармошку, а она взрявкивает, словно живая.
Смерть не пожелала покинуть наш желтый дом — как будто начало сбываться пророчество Семена.
Сначала в надвинувшемся из-за оттепели болоте, прямо за сортиром, пьяный, захлебнулся Серега. Из-за того же наводнения дерьмо в сортире всплыло под самые окошечки, однако через край не перелилось, а то было бы еще эффектнее. Ночью пали заморозки, и нам с Николаем пришлось вырубать рылеевского сердцееда из ржавого льда. “Не вырубишь топором”, — как я ни старался, не умолкало у меня в голове.
Затем умер застенчивый разбойник Николай — с похмелья на подсыпке чего-то вдруг ослаб, прилег на мокрую щебенку и уже не встал. На поминках новоиспеченная вдова, утирая слезы, повторяла слова станционного доктора:
— У него было сердце семидесятилетнего старика. А все почему — все она, злодейка с наклейкой.
Казалось, она находила какое-то удовлетворение в том, что все произошло в полном согласии с наукой. Сына же происходящее совершенно не интересовало. За эту зиму у него пугающе увеличился нос, и звуки из горла вырывались как будто сами собой, отрывистые и гортанные. Но никто на это не обращал внимания — чего там, будет подсыпать не хуже прочих.
Рыболов Миша ближе к лету как будто тоже окончательно одичал среди рыб и камыша, старался мимо всех проскользнуть боком, — скоро сам на рыбу будет похож, ругалась его жена, на что Миша только втягивал голову в плечи и начинал еще быстрее распутывать леску.
Семен налаживал тусклую полиэтиленовую теплицу, вколачивая в нее вместе с гвоздями всю свою ненависть, и я впоследствии много лет вспоминал наш желтый дом, в котором выжили только куркуль и чудак. Отправляясь на последнюю дрезину, с двумя пудами духовности в абалаковском рюкзаке, я оглянулся в последний раз и впервые осмысленно прочел: ул. Рылеева . Я ль буду в роковое время позорить гражданина сан… Я счастлив, что могу дважды умереть за отечество…
С тех пор мне и открылось, что пресловутая духовность — способность жить грезами — не украшение, не глазировка на булочке, а самый что ни на есть настоящий хлеб, вода, воздух…
Словом — жизнь.
И когда народные заступники при мне начинали обличать преступления советской власти, — она-де заставила народ трудиться во имя каких-то химер, — я всегда возражал: главное ее преступление заключается ровно в обратном — она оставила народ без сказок.
А когда в моей жизни появилась Гришка, вернее, когда в ее жизни появилась сказка обо мне, я уже знал, что никогда больше не смогу оттолкнуть ни одну женщину, если мне случится стать воплощением ее мечты.
И пускай Командорский отнял у меня ключ в райский сад — он не сумел лишить меня чувства долга. Даже безоружный я буду служить женским грезам, что бы ни открылось мне при свете мрака.
Лишь бы только обезоруженная любовь сумела подарить нам блаженную слепоту.
Вечное дежурство
Ушакова Елена Всеволодовна — поэт, эссеист, критик. Постоянный автор “Нового мира”. Живет в Санкт-Петербурге.
* *
  *