А где же тут я, кот Василий, спросите вы? Так я вам доложу, что не только присутствовал при сем, но и был участником конфликта. Возмущенный Иваныч демонстративно уселся и мрачно дланью указал немцу: присаживайтесь. Расстегнув шинель, генералишка тявкнул “данке”, шлепнулся на табурет и заложил ногу за ногу: мол, знай наших. Все остальные остались стоять.
Согласно со своими привычками, я впрыгнул на Иванычевы колени и, поджав лапы и обняв себя хвостом, замер. Кожей слышал я, как гнев, словно в домне, клокотал внутри генеральского туловища. Невольно вовлеченный в схватку, я громко и злобно загудел, тем самым подсобляя моему кумиру. Немецкий Аника-воин все тарахтел о нашей невероятной выгоде, снюхайся мы с ихним полоумным фюрером. Васильна еле поспевала за генералишкой, а у меня все вертелось на языке: “Ишь ты, говорок какой объявился! Мы таких говорков сшибаем с бугорков!” Иваныч же, глядя в глаза расходившемуся тевтону, машинально гладил меня по спине. Гладящая ладонь сильнее, чем обычно, ехала от головы к хвосту и заметно дрожала. Между прочим, я догадывался — кумир мой, ей-богу, хорошо понимал по-немецки. Ведь он отлично образован в этой своей Академии штаба Генерального, но, отвергая все немецкое, делал вид, что по-ихнему ни бельмеса.
Слушал, слушал немца Иваныч, все слегка так кивал головой и вдруг отнесся к Васильне:
— Спроси у него, это приказ или предложение?
Немец аж вскочил:
— Пфуй, пфуй! Какой может быть приказ! Разумеется, это предложение!
Видно, забыв обо мне, Иваныч резко поднялся, а я, не успев сгруппироваться, шмякнулся спиною об пол и юркнул под старенький наш диванчик. Из пыльной поддиванной темноты завыл я, готовый испепелить и Германию, и Францию, и Россию.
— Тогда я останусь здесь! — донесся до меня голос Иваныча.
Немец не отступал: коли его превосходительству угодно чудить, так айн, цвай, драй — и оккупационная власть делает из теперешней невозможной нашей жизни бланманже.
— Благодарю вас, мне ничего не нужно, — отчеканил мой генерал.
Тут, судари мои, я позволю себе, быть может, глупейшее заключение. Да что с меня возьмешь, я ведь всего-навсего животное. И правду сказать, что позволено Зевсу, не позволено коту. Я вот о чем…
Вот люди. Отчего это они все воюют друг с другом? Снюхались, скажем, сегодня русский с немцем и давай тузить француза. А завтра француз с русским вдруг неразлейвода и давай совокупно грызть немчуру. То немец с итальяном поцеловались, докликались до япошки и ну втроем долбить англичана, русского да сунувшегося в кучу-малу далекого американа. И уж нет никакой возможности понимать драчунов помене, разных там польских, румынских, мадьяров, болгар или грецких драчунов. Вдруг испаны сами с собой передрались, и все иные скопом кидаются защищать одни левых испанов, другие правых, и такой лай над миром стоит, такая шерсть и кровяные клочья летят, аж небу тошно.
Ну чего это Иваныч так прилепился к французам-то? Картавые все. В нос говорят, будто насморк у них вечный. Почище нас, грешных, за юбками ухлестывают да целыми днями дурацкие шары катают. Немцы, вишь ты! Ну, немцы. Знавал я ихних котов. Манер приличных у них, надо признать, маловато. Ну, туповаты они. Ну, гавкают: гав, гав, гав! гав, гав, гав! Что тут приятного? Однако дерутся честно. Вцепится в вас такой тевтон, так только самый сильный силач сможет его от тебя отодрать.
Ну ладно, чтой-то я разгугнявился. Непозволительно своевольничать, будучи преданным обожаемому хозяину. Революциев давно не было? Еще не хватало мне, дерзкому, судить божество. К тому же мы народ военный, и наше дело слушать команду. Ежели приказ — бей германа, не жалея живота, напади на него, не жалея когтей, рви его, поганца, до смерти!
Сказать, что нас не посещали счастливые дни, было бы неблагодарностью судьбе, которую, как учил головастый немец Ницше, полагается любить, несмотря на то что она у вас ужасна.