Правлю абзац за абзацем и злюсь на Чарскую. Мама — рядом, у плиты, лепит для меня пельмени.
После обеда вспоминаю: надо позвонить моей девушке.
Чтобы мама не слышала разговора, выхожу с телефоном из кухни, закрываю за собой дверь и сажусь в коридоре на ковер.
Девушка сообщает, что вновь накупила французской косметики. Кремов, миндального молочка с липидами и грязевой растительный эксфолиант.
— Прочла что-нибудь из списка книг, который я дал? — интересуюсь.
— Времени не было, — отвечает она.
— Опомнись, ты ведь любовь редактора всея Руси! Там восемь авторов всего, два из них еще живы! — говорю я громко и, сдерживаясь, чтобы больше не возмущаться, добавляю тише: — Ты моя…
— Какая? — Ее голос сразу становится ласковее, и она дышит в трубку по-другому, ждет.
Я задумался, подбирая слово. Нужно, чтобы оно было женского рода, уменьшительное и нежное и не повторялось. Но много таких слов я уже израсходовал за три месяца наших отношений, а ничего нового на ум не идет. Были использованы даже “весточка”, “заплаточка” и “лампочка”. И я говорю навскидку:
— Ты моя петелька…
— Это уже слишком, — усмехается она.
Мне вдруг хочется как-нибудь испытать ее на верность.
— А если я уйду в загул по кабакам, будешь меня спасать? — спрашиваю в тоскливом предчувствии, что не будет.
— Не буду.
— Но как же взаимовыручка и терпение?
Она молчит, потом произносит раздраженно и на одном дыхании:
— Зачем я поеду забирать тебя, изнуренного, из кабака, если ты там с телками будешь резвиться? С какими-нибудь сучками… Совсем меня не чувствуешь, совсем...
— Не надо, прекрати. — Я решаю поменять тему: — Помнишь тех собак, Белку и Стрелку? Как думаешь, почему именно их запустили на орбиту, а не писателей Даниэля и Синявского, к примеру?
— Знаешь, как я устала вчера на работе…
— Ага… Так вот, есть теория, что душа животного гибнет вместе с телом, а человеческая — нет. Поэтому звери летят.
Она просит подождать и отходит от телефона. Слышен плаксивый голос ее мамы.
Через пару минут возвращается и спрашивает, встречу ли я ее завтра вечером с работы у метро.
Говорю, что встречу. Прощаемся. Она первая кладет трубку.
После беседы с девушкой мне грустно. Отношу телефон на кухню, иду в свою комнату. На той неделе я, разбираясь в книжном шкафу, нашел шелковые женские трусики с россыпью блесток сбоку, вложенные в большой советский альбом “To the stars”.
Летом у меня ночевала любимая подружка. Я, пьяный, снял с нее трусики, спрятал в альбом и забыл про это.
Открываю “To the stars”. Трусики — между страницами с фотографиями, на одной из них — два космонавта в белых скафандрах и с одинаковыми трогательными чемоданчиками в руках, похожие на антиутопических венедиктов ерофеевых, общаются с журналистами перед стартом; солнечно, поодаль на площадке виден автомобиль “Волга” старой модели.
Вспомнив первые, счастливые дни знакомства с той подружкой, я погладил трусики рукой, закрыл альбом и вернулся на кухню.
Залезаю на свой e-mail, посмотреть, кто пишет… Никто. Странно. Удаляю четыре послания со спамом. У меня даже в груди заныло от некротизма этих настырных рассылок.
Кликаю на “новости”… Теракт в Алжире… Боевики обстреляли военный патруль из ракетного комплекса “катюша”. Перед тем как скрыться, бандиты…
Надо работать.
Близится конец романа. Сюжетные нити вот-вот сойдутся в одной точке, где должна разорваться беллетристическая ракета, летящая из прошлого. Вновь и вновь натыкаюсь на аутичные предложения… “Она бурно вскинула на него свои горящие глаза и закричала голосом гневной тревоги…” Что с этим делать?
Изменяю. Но получается почти то же самое, только лаконичнее и от этого как бы еще и с претензией. Я нервничаю, сильнее стучу по клавиатуре.