Собственно, лучше всего эту ситуацию иллюстрирует судьба уже цитировавшейся мною статьи Юрия Кублановского — единственного глубокого, серьезного исследования военной дилогии. Доклад, прочитанный на конференции к 85-летию классика, был прямиком «сослан» в школу — напечатан в педагогическом журнале издательского дома «Первое сентября» с красноречивым комментарием: «Статью целесообразно использовать как дополнительный материал на уроках по темам „Итоги и уроки Великой Отечественной войны” и „Духовная жизнь нашей страны в 1964 — 1965 гг.” [3] , 9-й класс». На уроках истории, даже не словесности. Школа, впрочем, этот подарок благодарно приняла, и если забить в «Яндекс» цитату из статьи, то выскочат ссылки на рефераты, методические работы, конспекты уроков... Но получается, по сути, что хорошая статья миновала сферу актуальной критики, миновала сам живой литературный процесс: словно разговор о военной дилогии Солженицына можно вести только со школьниками, нет в ней ничего для углубленного прочтения, не о чем говорить критикам. Так иногда вполне серьезных классиков «ссылают» через много лет после смерти в детские писатели, с подтекстом, что человечество выросло из их произведений, как вырастают из коротких штанишек. В начале XIX века вся Европа зачитывалась историческими романами Вальтера Скотта, а сегодня они стоят на полке в серии «Библиотека приключений» с пометкой «для старшего школьного возраста». Не тот случай, но почему-то об этом вспоминаешь.
Впрочем, справедливости ради надо сказать, что некоторый энтузиазм у читающей публики появление военной дилогии Солженицына все же вызвало. Но к собственно литературным достоинствам новой прозы это имело весьма отдаленное отношение. Отбросив все самое главное в прозе как ненужное, представители разных идеологических лагерей в культурном процессе ухватились за общественно-политические мотивы дилогии и подняли их на щит. Например, профессор Литинститута Юрий Минералов, подчеркивающий в своей монографии, что преимущества условно-«почвеннической» литературы перед условно-«либеральной» для него бесспорны, ищет этому подтверждение во второй части «Желябугских выселок»: «Очень интонационно неожиданное произведение». Нищие, едва живые старухи, устроившие пикет «начальству» и требующие от новой власти, чтобы хоть хлеб раз в неделю привозили, — все это так соответствует эстетике «Нашего современника» девяностых годов, и литературовед не жалеет красок, дописывая произведение за автора: «Только <...> на этот раз с ним всенародно избранная местная российская власть, а не оккупационная администрация какая-нибудь. <...> А теперь хуже, чем при немцах, и никакого будущего у старух не осталось. Над родной деревней при новейшей власти — точно еще одна война пронеслась». Трудно не уловить и некоторое злорадство: «Кажется, жизнь осуществила все его (Солженицына. — И. С. ) чаяния... <...> Правда, как следствие, есть нищета, разруха, мерзейшая коррупция, множество бездомных, безработных, бандитизм правит бал по всей стране. Трудно судить, что происходит сейчас в душе писателя <...>». «Здесь не чувствуется смакования советской военной неудачи — коего, откровенно говоря, от некоторых авторов так и ждешь» [4] . Но эта эмоция затухает, сменяется ласковой почти укоризной — о Солженицыне говорится чуть не как о раскаявшемся грешнике.
Это идеологическое перетягивание Солженицына из одного лагеря в другой, при отсутствии интереса к вопросам собственно литературным, доходит до смешного. Например, в споре о теме «начальства». Мария Ремизова так и озаглавила рецензию в «Независимой газете» (3 апреля 1999 года) — «Начальство не умирает» — и свела весь смысл солженицынской дилогии к антитезе «народ — власть»: власть всегда враждебна народу, власть всегда — негатив. Это и примчавшийся на «виллисе» полковник, который мало того что мешает ленты расшифровывать, так еще и штрафбатом грозит (первая часть «Желябугских выселок»); это и новые чинуши, раздающие старухам обещания вместо хлеба (вторая часть); это и штаб бригады, отключивший связь, дабы побыть с водкой и бабами, и отправивший тем самым вслепую на смерть сотни людей («Адлиг Швенкиттен»)... Эта трактовка, скажем мягко, простовата. Можно ли сводить мысль Солженицына к такой наивной, годящейся разве что для бунтарей-