Итак, чтение — чтением, но вот оказалось, эти две сотни стихотворных страниц начитаны автором уже в последнее его время и даже изданы на компакт-дисках еще при жизни [5] .
В московских магазинах эти мультимедийные издания (а кроме стихотворного выпущен и двойной CD c начитанной Солженицыным «малой» и «средней» прозой, созданной за полвека работы [6] ) мне не попадались. Купил я их в Питере минувшим летом, когда ездил на традиционный «день рождения Ахматовой» в Комарово. «Есть странные сближения» — эти компакты встретились мне ровно на следующий день после того, как мы слушали возле ахматовской «будки» живой голос А. И., — его крохотный импровизированный аудиомемуар о встречах с Ахматовой, записанный в Фонтанном Доме несколько лет тому.
Две темы особенно волнуют меня после прослушивания двадцати с лишним часов записей авторского чтения Александра Солженицына: его недолговременный потаенный поэтический опыт и читательско-слушательское освоение его богатого, как я теперь понимаю, аудионаследия. В нашем случае они чудесно сомкнулись.
Вот в поздней записи «Дороженьки» уже не «сильным» пятидесятилетним, но — голосом восьмидесятилетнего с лишком старца (где «провинциальность» модуляций испарилась, коль и была) мы слушаем это пережитое, — закрепленное то некрасовской, а то и уловимо пушкинско-онегинской интонацией:
…В разгаре ужин был, но спать
Нас с Мишей слали со средины.
Удел жестокий! Там в гостиной
Ещё сойдутся танцевать,
Олег Иваныч меж гостями
Разыщет жертву — полной даме
Платком глаза схватя2т вплотную,
И все, как дети, врассыпную, —
Бродить на ощупь в Опанаса,
Шарады в лицах представлять
И в Папу Римского играть.
В расчётах тонких преферанса
В углу, за ломберным столом,
Сойдутся старшие кружком;
И строки грустного романса
Учитель живописи Лялин,
Склонясь над зеркалом рояля,
Споёт:
«Вам девятнадцать лет, у вас своя дорога,
Вы можете смеяться и шутить!..
А я старик седой, я пережил так много...»
И всё,
И это тоже всё
Оборвалось…
Услышанный голосом Солженицына, этот фрагмент (как и многие другие, где встречается персонажное или цитатно-песенное) высвечивается несравненным дополнительным богатством красок — ибо Александр Исаевич именно что поет! Поет эти знаменитые романсовые строки, а как же иначе! Ведь, читая свою «Дороженьку», он должен оживить персонажей не только интонацией, уже заложенной в текст, — но и звуком собственного чтения, и вот, выпевает за учителя рисования… Поверьте на слово — это и трогает, и удивляет, и добавочно намагничивает внимание.
Когда-нибудь, говоря о фонетическом, звуковом ряде его прозы, не забыть бы фрагмент воспоминаний Юрия Карякина о том, как он впервые приехал к
А. И. в октябре 1965-го. В недавней книге «Перемена убеждений» Юрий Федорович замечает, как, прочитав «Один день», он тут же вернулся к началу рассказа, к самым первым предложениям, к этому раздумчивому зачину (в разные годы озвученному в авторском чтении Солженицына): «В пять часов утра, как всегда, пробило подъем — молотком об рельс у штабного барака. Прерывистый звон слабо прошёл сквозь стекла, намёрзшие в два пальца, и скоро затих: холодно было, и надзирателю неохота была долго рукой махать».
Карякин спросил: «Вы это писали вслух?» Солженицын обрадовался догадке…
Позднезаписанное чтение «Одного дня Ивана Денисовича» я слушал через наушники, со своего карманного медиаплеера в самолете, летящем этой осенью по маршруту Москва — Владивосток. В какой-то момент поймал себя на мысли, что лечу с голосом Солженицына, читающим свое начало , к тому месту, с которого началось его возвращение в Россию после изгнания. Картинка отделилась, отстранилась весьма причудливо: вот автор сочинения, изменившего «состав крови» всей русской прозы, своим живым, не тронутым смертью голосом плывет над своим Отечеством. Даже горло перехватило.