— Нет, — сказал он поспешно. — Лучше на улице.
— Ну, так во дворе посидите, там стол, под черешней. Я как раз тесто поставила, да ведь вам нельзя тут есть, верно? Вот бедолаги.
— Это ничего, — сказал он, хотя голод давно уже скребся под ложечкой. — А долго ждать?
— Нет, — сказала женщина. — Недолго. Может, к полудню придет. Да вы посидите, отдохните, все, кто из-за реки, очень усталые, очень. Тяжко вам пришлось? — спросила она сочувственно.
— Тяжко? — переспросил он. — Не знаю. Да, вероятно.
— Теперь уж скоро. — Женщина дружелюбно кивнула. Лицо у нее было серьезное, а из-под платка выбивалась прядка русых волос.
— Знаете, — сказал он Инне виновато, — а я и вправду хочу есть.
Она впервые за все время улыбнулась, бледно и бегло.
— Что бы вы без меня делали?
Он не сказал ей, что, не будь его рядом, ей бы самой пришлось тащить пресловутый чемодан, который по-прежнему оставался очень увесистым. Может, подумал он, когда мы поедим, он станет полегче. Если там, скажем, консервы. Консервы всегда много весят.
Под черешней стояли грубо сколоченный стол и две вкопанные в землю скамьи. И то, и другое было надежным и простым, и он опять вспомнил, как в детстве гостил у бабушки на даче. Там, кажется, был похожий стол, и он сидел, взобравшись с коленями на скамью, и раскрашивал картинки в книжке-раскраске, удивляясь, почему у него получается не так аккуратно, как на типографской картинке, расположенной рядом для примера.
Инна поставила свой чемодан на землю, раскрыла и опять чем-то пошуршала, потом достала бутылку с водой, хрустящие хлебцы, банку шпрот и красный, чуть подмокший с одного боку помидор. Все это она разложила на газете “Знамя коммунизма”, которую тоже достала из чемодана.
— Ножик только надо, — сказала она деловито.
— Ножик как раз есть, — обрадовался он.
Краем глаза он видел девочку, та вскарабкалась на качели, укрепленные на толстом яблоневом суку, и теперь лениво раскачивалась, болтая ногами. Качели тоже были просто устроены: две прочные веревки и перекладина.
— Качели, — сказал он, вгоняя ладонью перочинный нож в жестяную крышку.
— Что?
— В ее возрасте у меня были получше.
— У вас все было лучше, — сказала Инна почти с ненавистью.
— Инна, — сказал он, — Болязубы, конечно, странненькое место, но я знал места гораздо хуже. Честное слово.
Она сидела, склонив голову, упершись взглядом в столешницу.
— За что вы меня так не любите, Инна?
— Вы неправильно все делаете, — прошипела она сквозь зубы. — Дергаете всех, спрашиваете. Когда, зачем? Нельзя так. Это милость. Одолжение. Как вы не понимаете?
— Вы хотите сказать, — спросил он горько, — что нас пустили за реку потому, что мы себя хорошо вели?
Она вздрогнула и смолкла.
— Здесь нет правил, Инна, — сказал он. — А если есть, то другие правила. Мы их не знаем. Мы можем нарушать их именно по незнанию.
— Вы даже не потрудились захватить с собой еды.
— Я думал, это будет быстро, — признался он. — Я не знал, что здесь… так много всего.
Может, если бы я был один, это и было бы быстро? — подумал он.
А она готовилась к долгому путешествию, к сказке, где надо сначала поклониться яблоньке, потом починить печку, потом износить железные сапоги, истереть железный посох… И теперь все здесь делается по ее мерке?
В темно-глянцевой листве черешни возились местные птицы, которых Инна не знала.
— Я не представляю себе, — сказал он вдруг. — Просто не представляю. Это место. Ну, то, которое…
— Не надо об этом, — сказала Инна быстро.
— Ладно. Не надо.
Хозяйка подошла с большим глиняным кувшином, на стенках его выступила темная роса.
— Нам нельзя, — сказал он. — Вы же знаете. Пить нельзя.
Ему не хотелось обижать хозяйку, и он боялся, что Инна опять будет злиться, но пить местную воду он бы не рискнул.
— Да-да. — Она присела на лавку, подперла голову крупной рукой и сочувственно на них посмотрела. — Я знаю. Умыться хотите? Умыться можно.
Тут только он заметил, что через другую ее руку перекинута чистейшая, сложенная вдвое холстина.