Мария только отмахивалась от супруга, просила, чтобы он не приставал к ней. Но Петр не унимался:
— А какие дети у них были! Две девочки и шесть мальчиков. Императрица нарадоваться на них не могла. Она мне про всех рассказывала. Жаловалась, что первая дочь, к несчастью, прожила только семь лет.
Петр не оставлял Марию в покое даже на кухне, когда она занималась хозяйством:
— Только вскоре императрица узнает, что супруг ее увлекся фрейлиной Екатериной Долгорукой. Государь знал княжну еще ребенком. Но когда потом он увидел в Летнем саду семнадцатилетнюю выпускницу Смольного института, он потерял голову. Назначил ее фрейлиной, чтобы любоваться ею на придворных балах. Часто сам танцевал с ней.
Наконец в один прекрасный день Мария не выдержала и потребовала, чтобы Петр повел ее в музей и после этого отстал бы от нее раз и навсегда со своими рассказами. Народу в этот день было не очень много. Они оказались в зале, где, кроме них, вовсе никого. Петр показывает Марии портрет, висящий на стене, и говорит, что это и есть императрица Мария Александровна. На портрете красивая женщина в черном платье с белым воротником и брошью. Темные волосы украшены сверху белым цветком. Мария долго смотрела на красивое лицо, как вдруг слышит где-то над собой женский голос:
— К тому времени у моего супруга появились дети от княжны Долгорукой. Сын Георгий и дочери Ольга и Катерина. Я не раз лицезрела в окно, выходящее в сад, картину. К калитке подъезжает карета, из которой выходит княжна с детьми.
Мария беспокойно оглядывается по сторонам, но вокруг никого. А голос продолжал раздаваться будто из глубины портрета:
— Супруг мой дошел до того, что поселил свое второе семейство в Зимнем дворце. Как раз над моими покоями. Я часто слышала над головой голоса и шум играющих детей.
Мария никак не могла опомниться и прийти в себя, а голос не умолкал:
— В Царском Селе мой супруг каждый день катался в экипаже с нашими младшими детьми — Марией и Павлом. А в условленном месте его ожидал оседланный конь, на котором супруг отправлялся к своей Кате. Однажды утром эта Катя приехала раньше срока. Ее коляска показалась в тот момент, когда император прощался с дочерью и сыном.
Когда Мария с Петром вернулись домой, Мария долго не могла успокоиться. Теперь уже она не давала покоя Петру, без конца приставая к нему с разговорами.
— Очень похоже, Петруша. Ты в самом деле как царь Александр Второй. Сколько раз я видела вас на улице вместе с Аленой. Вылитый император!
А однажды, когда Петра не было дома, Мария сама отправилась в Исторический музей. Она сразу же стала подниматься в тот зал, где висел портрет императрицы Марии Александровны, но на лестнице ей навстречу вышла женщина в старинном платье с пышным бантом вокруг ворота, украшенного драгоценностями. Лицо ее показалось Марии знакомым, и она остановилась, не в силах оторвать от него глаз. А женщина кивает ей головой.
— Да, да, вы могли меня раньше видеть. В Третьяковской галерее. Мой портрет там висит в зале художников-передвижников. Называется “Неизвестная”.
Мария сразу вспомнила эту картину, которая всегда завораживала ее какой-то таинственностью. Прекрасная дама в экипаже с надменным выражением лица. Руки прячет в меховую муфту. На голове теплая шляпка с белым пышным пером.
— Перед вами княжна Долгорукая, — продолжает женщина. — Император заказал мой портрет лучшему тогда портретисту Крамскому.
Я сама указала художнику место, где на картине должна была проезжать моя коляска. Это Аничков дворец. Там жил наследник цесаревич Александр, сын государя, со своей семьей. Они не признавали меня и моих детей. Именно поэтому я и хотела на картине быть возле них с самым независимым видом.
Мария уже не стала подниматься наверх, а пошла за этой таинственной женщиной вниз, слушая ее рассказ.
— У нас в Смольном институте все воспитанницы были влюблены в императора. А я особенно его обожала. Ему было сорок семь лет, мне — семнадцать. Первая наша близость произошла в Петергофе, в павильоне “Бельведер”. Он тогда сказал мне: “Отныне и навеки я считаю тебя женой перед Богом... Будь благословенна”.
Внизу новая знакомая повела Марию в дверь с надписью “Служебное помещение”, где никого не было.