В общем, ребята были оскорблены таким историческим виражом, но поделать ничего не могли. Где уж они воровали, что воровали и куда сбывали краденое, было абсолютно непонятно. И эта обида прорывалась в такого, например, рода пьяных рассуждениях: “Серега! Ну какой ты вор в законе? Вот которые в Думе, волчары, те и есть теперь самые настоящие воры в законе!”
Но хватит о грустном! Этого грустного и без того вокруг навалом. Особливо в слоях населения, закостеневших при развитом социализме, которые швырнули в бурную стремнину дикого капитализма. Швырнули с негнущимся позвоночником, с атрофированными рефлексами, с зубами, загубленными на корню советскими дантистами. Всюду одни и те же проблемы, одни и те же невидимые миру либерализованной экономики слезы. И среди адептов воровского закона, и среди вышедших на пенсию милиционеров, и среди ученых, чей мозг, продолжая работать в отсутствие топлива на холостом ходу, сжигает свое обесцененное серое вещество.
Хватит о грустном!
Порой мы общались с Серегой, когда он в одиночестве сидел на лавочке во вполне вменяемом состоянии.
— Володька! — как-то раз остановил он меня вечерней порой, когда черемуха цвела и в парке тихо музыка играла. — Какая же это была женщина!
И рассказал мне о том, как к ним на зону с концертом приезжала артистка чебоксарской филармонии Виолетта Ставинская, исполнительница старинных русских романсов. На Серегу, как, впрочем, и на весь лагерь, она произвела громадное впечатление. Как артистка. Но более, конечно, как женщина. “Виолетта Ставинская будет моей!” — поклялся Серега на совете директоров или как там у них называется собрание воровской аристократии. Как только выйдет на волю, сразу же приедет в Чебоксары, и все такое прочее.
Однако до освобождения оставалось два долгих года. Два невыносимо долгих года, беспрерывно капающих на выстриженное темя расплавленным оловом секунд. Через месяц, когда стало совсем невмоготу дожидаться вожделенной встречи с Виолеттой Ставинской, Серега совершил побег.
— Что, так вот запросто взял и убежал? — спросил я недоверчиво.
— А то! — воскликнул Серега, оскорбившись. — Я всю зону в кулаке держал! Все передо мной на цирлах ходили! Так что это для меня не проблема была.
Добравшись до Чебоксар, Серега взял аванс в общаке и привел себя в надлежащий вид. Попарился. Справил костюмчик, прикупил финские ботинки и американский галстук. И, узнав адрес Виолетты Ставинской, хлопнул для куражу стакан и явился к ней с громадной корзиной чайных роз, тремя бутылками шампанского и пышным, как, по-видимому, бюст артистки филармонии, тортом. Дама была сражена наповал, в связи с чем Серега отнес ее истекающее женским соком тело в постель.
— Ночь была с ливнями и трава в росе… — пропел он мечтательно, достав из-под скамейки початую бутылку из-под фанты с какой-то бесцветной жидкостью, и сделал два зычных глотка. — А потом был мрак!
Он передал мне бутылку, и я отхлебнул. Гадость была запредельная. Однако тут же по жилам разлилось какое-то дивное — навевающее сладкую полудрему — тепло.
— В общем, когда она уснула, я пошел водички попить, — продолжил Серега, опершись подбородком на палку и вглядываясь в какую-то немыслимую временную даль. — Попил, а потом решил посмотреть, богато ли живет Виолетта Ставинская или, может быть, из последних сил концы с концами сводит. На кухне стояли два холодильника, что твои телефонные будки. И оба были забиты сырокопченой колбасой, балыками, ветчиной, икрой, черной и красной, шпротами, печенью трески, крабовыми палочками, ананасами и дынями. Зашел в одну комнату — их в квартире штук семь было — нашел брюлики и рыжевье. В другой комнате — два здоровенных шкафа с шубами, дубленками, кримпленовыми костюмами и джинсами.
В третьей — штук двадцать всяких хрюндиков и сони. А в четвертой, ну, ты не поверишь, в тайнике рядком лежат двадцать пачек башлей. И в каждой пачке по сто коричневых бумажек, и на каждой нарисован Ленин. Стало быть, в общей сумме двести кусков получается.
— Больше ста тысяч — это уже хищение в особо крупных называется, расстрельная статья, — сказал я.
— Ну, это если у государства. А у частной дамочки — так не больше пятерика, — резонно возразил Серега. И мы опять сделали по паре глотков. — Так вот, стою я и репу чешу, — продолжил Серега. — С такими башлями можно смело ехать в Сочи на черной “Волге”, чтобы мусора на трассе честь отдавали. А в Сочах загудеть года на полтора, ни в чем себе не отказывая.