Ласька рассчитывает, что я сделаю скидку и спишу ее вину на оводов и мух.
— Мало ли что — оводы и мухи! Меня они тоже кусали, но я же не бегу в лес!
Мы проходим мимо хаты Вуланов. У калитки стоит Люба Вулан — глухонемая девчонка, которую каждый день на пастбище “любит” ее нормальный младший брат. Она каждый раз при этом как-то по-дурному хохочет, и мне всегда от этого смеха становится жутко.
— Ты знаешь, как мне хотелось тебя отлупить? — продолжаю я. — Очень хотелось! Но ты так быстро бегаешь, что мне не угнаться! Вот вернемся домой, и тогда я тебя наконец набью. Хорошенечко набью! Прутиком! Чтоб ты помнила!
Проходим хату Камайкиной. Я подгоняю свою корову, потому что боюсь с ней, с Камайкиной, встречаться. Она — старая маразматичка, которая два года уже как на меня охотится. Ласькина мать распотрошила в поле ее копну сена, пока я читала “Отверженных” Гюго.
Еще одна хата, за ней моя, а потом сельмаг, в котором ничего не продается, кроме сладкой сильногазированной воды “Яблоко”, жвачки “Turbo” и спичек.
— Ох, как же я тебе задам! Аж дубрава зашумит!
Корова встревоженно хлопает на меня своим большим черным глазом и низко опускает голову, словно хочет пощипать на дороге травку.
— Нечего бить на жалость! Я уже сколько раз тебя жалела, а ты — опять за свое?!
Калитка дома моей бабы распахнута настежь и, чтоб не закрывалась, подперта кирпичом. Ласька сейчас нырнет в калитку, попьет под ясенем воды (хотя я буду кричать, чтоб баба дала ей не воды, а дуста, потому что она уже успела нахлебаться какой-то дряни из лужи), Ласька посмотрит на бабу жалобно-жалобно, словно я ее не пасла, а пытала раскаленным железом, а я буду кричать, чтоб баба спутала ей ноги и привязала, потому как она, корова, — дурноватая.
Ласька замедляет шаг, немного раздумывает. До калитки несколько метров. Отсюда хорошо видно подворье Васильовских: высокая худющая мама и три рыжие, как мыши, девочки. Они сидят на ступеньках крыльца и ждут, когда помрет их старая тетка.
— Иди-иди, не бойся, я буду тебя бить не очень сильно!
Но Ласька внезапно принимает кардинальное решение и скорым ходом, в одно мгновение, проносится мимо калитки, галопом мча дальше.
— Ах ты ж и сука! — кричу я и бегу за ней. — Вернись! Куда ты летишь! Все равно никуда от меня не денешься!
Корова знает, куда ей деться. Она устремляется прямиком к магазину, и я не успеваю в очередной раз обозвать ее сукой, так как она вбегает в открытые железные двери и исчезает внутри.
Сельмаг когда-то был начальной школой. Моя баба отучилась здесь два года, а потом стала пасти корову. Все, что случается, происходит не просто так. Ласька забежала в бывшую школу, по-видимому, для того, чтобы отмолить грехи бабиных коров, и особенно той, из-за которой баба так и осталась неграмотной.
За прилавком сидит Мурашка — старшая продавщица, для которой дело чести — отсидеть до конца положенное время в пустом магазине. Она меланхолически смотрит на мою корову, а корова умоляюще — на нее. Если бы за коровой не влетела я, Мурашка точно сказала бы Лаське:
“Я вас слушаю. Что вы хотели?”
— Ласька! Пойдем домой! Обещаю, что не буду тебя бить, — устало говорю я. — А хотите, — обращаюсь я к Мурашке, — давайте зарежем эту корову, и у вас будет чем торговать.
Мурашка поначалу радуется, но вовремя спохватывается:
— А баба не будет против?
— Бабе мы не скажем. Я навру, что корову забрали в дурдом…
Наконец мы — две псишки — приходим домой.
Баба встревоженно выглядывает из-за ворот.
— Где ж вы так долго? — говорит она и дает Лаське пить из ведра холодную колодезную воду.
— Дайте ей лучше дуста, а не воды, — еле хватает меня на хоть какую-то защитную реплику.
Ласька трется о худенькое бабино плечо, словно домашний пес.
— Маленькая моя, — гладит корову баба, — устала? Хочешь питеньки?
— Очень устала, — отвечает Ласька. — Больше всего из-за нее, — кивает она в мою сторону, — как она меня мучает! Когда уже наконец за ней родители приедут?!
Родители приедут через несколько дней. Немного осталось. Меня перед школой нужно как следует отмыть, особенно отскрести грязь, въевшуюся в пятки, и вывести вшей. Нужно купить тетрадки и дневник. Так что они могут приехать вот-вот, сука ты паршивая, Ласька.