— Полезай на грушу, кому сказал!
Люба лезет на дерево. Прямо под грушей — могила Васильовского, отца трех рыжеволосых чертенят. Васильовский говорит Любе:
— Люба, не надо тебе на грушу, вот ты когда-то влезла на черешню — и что потом было?
— Быстрее-быстрее, — подгоняет Любу брат.
Люба добралась до первой толстой ветви и смеется.
— Выше лезь, — приказывает брат.
— Не нужно, Люба, — настаивает Васильовский, — твой брат дурной человек. Он хочет твоей смерти или смерти твоего ребенка, которого ты носишь в себе.
Люба влезла выше. Она повисла надо всеми нами и улыбается. Подол ее юбки задрался, и я вижу, что она тоже без трусов.
— А теперь прыгай, Люба! — кричит брат. — Прыгай на землю!
— Люба, не прыгай, — реву я, — ни в коем случае не прыгай!
Васильовский сокрушенно покачивает своими грушеподобными черепами меж ветвей.
— Прыгай, Люба!
— Не прыгай, Люба!
— Прыгай!
Люба готовится спрыгнуть.
И тут появляется моя корова. Ласька. У нее красное молоко и мычание тоскливое, скоро она сдохнет, но сейчас она знает, на чьей стороне добро.
Ласька заревела, как бык, пустила ноздрями огонь, ударила копытом о землю и кинулась рогами на Любиного брата.
Тот даже испугаться не успел, как кувыркнулся в свежевырытую Шапочкину могилу.
Ласька постояла над могильной ямой, посторожила еще несколько минут Любиного брата, а потом вернулась на пастбище рвать выцветшую траву и тоскливо мукать.
— Люба, зачем ты слушаешь этого придурка? — говорила я, помогая Любе слезть с груши.
— Потому что я его люблю, — ответила Люба.
— Послушай, а ты упала с вишни и потому стала немой или родилась без верхнего нёба?
— У меня нет верхнего нёба. — Улыбнувшись, Люба открыла рот, чтобы мне это показать.
Я ей отдала свои трусы.
8
Родители приехали утром в воскресенье, привезли мне шоколадки и абрикосы. Мама прижимает меня к груди, потом внезапно отстраняется
и начинает кричать про вшей. Все точно так, как я себе и представляла.
— Мама, здесь люди такие несчастные, что вши им совсем не мешают. Тут у всех есть вши, даже у бабиных кур.
Вечером родители уже собираются уезжать.
— Я еду с вами, — говорю.
— Побудь еще недельку, — просит мама, — корова сдохла, баба очень горюет. Как ты оставишь ее сейчас одну?
Баба сидит на лавке возле летней кухни, смотрит на папину машину, на пса в будке, на своих вшивых кур, на пустой сарай и молчит.
— Я не могу тут оставаться! — чуть не плачу я. — Я больше здесь не могу! Неизвестно, кто умрет на этой неделе!
— Останься, — продолжает мама. — Еда есть, яблоки, грушки, виноград поспеет через несколько дней.
— Да-да, доча, — говорит баба, — оставайся, тут есть и то, и се.
— Подождите меня, — плачу я, — только вещи соберу! Я быстро! Я с вами!
Вбегаю в комнату и наскоро собираю узел со своими майками, шортами, книжками, зубной щеткой, магнитофон “Карпаты”, что-то еще.
Слышу, как отцов “запорожец” трогается с места.
— Подождите меня! — опрометью лечу на дорогу, где от отцовского “запорожца” уже и след простыл.
— Зачем вы меня здесь оставили! — Слезы горохом скатываются на грунтовую дорогу.
И вдруг появляется моя корова Ласька, наклоняется, и я вскакиваю ей на спину.
— Давай, Ласька! Скачи за той машиной!
Ласька скачет, как конь, галопом, я подпрыгиваю у нее на спине, ветер развевает мои волосы и осушает слезы. Мы с Ласькой как вошь на коне.
— Ласька! Здесь нельзя оставаться! Здесь кладбище, а не люди! Я им ничем не могу помочь!
Младшие Васильовские выбегают со своего двора мне навстречу и радостно пританцовывают.
— Она умерла! Тетка умерла! — кричат они.
— Отлично! — отвечаю я и скачу дальше.
— Мне нужно подкрепиться, — оборачивает ко мне голову Ласька, — не догоню машину, если не подкреплюсь!
Я отрываю кусок от своего бедра и бросаю Лаське в пасть.
Нас замечают родители в машине. Мама говорит папе:
— Езжай скорее! Она уже на хвосте!
— Как я тебе поеду скорее, — нервничает папа, — у меня газовый баллон протекает!