А как невероятно живо передано у Аксакова то, что А. С. Хомяков называлтеплом общего гнезда! Этот образ гнезда то и дело возникает на аксаковских страницах. «Чуть брезжилось, когда нас разбудили; даже одеваться было темно. Боже мой, как нам с сестрицей не хотелось вставать! Из теплого гнездышкаидти на сырой и холодный осенний воздух, на самом рассвете, когда особенно сладко спится <…>»
В 1917 году один из прозорливейших наших мыслителей князь Евгений Трубецкой так писал о спасительном взгляде на жизнь через окно детской: «Что же такое эта тоска по детской , которую я испытываю? Есть ли это проявление душевной слабости? Нет. Это иное, чрезвычайно сложное чувство. Это — не бегство от настоящего, а искание точки опоры для настоящего». И дальше Евгений Николаевич вспоминал о своем детстве: «Что это была за духовная атмосфера? <...> мы там дышали благодатью, словно благодатью был там полон каждый глоток воздуха <…>. Я <…> был полон ощущения какого-то глубокого доверия к гнезду».
Погружаясь в «Детские годы…», наблюдая все события глазами маленького Сережи Багрова, нельзя не ощутить, что для ребенка нет ничего более драгоценного, чем тепло семейного гнезда. Это тепло буквально воссоздается в слове; при этом Аксаков нигде не пережимает в живописной сентиментальности, а рисует происходящее будто бы всего лишь огрызком карандаша, случайно завалявшимся в кармане.
Вот молодая семья Багровых в дороге, ночует в поле под открытым небом, Сереже года три-четыре. «Мать скоро легла <...> но мне не хотелось спать, и я остался посидеть с отцом и поговорить <...>. Но посреди разговоров мы оба как-то задумались и долго просидели, не говоря ни одного слова. Небо сверкало звездами <…> речка журчала в овраге, костер пылал и ярко освещал наших людей <…> лошади, припущенные к овсу, также были освещены с одной стороны полосою света. „Не пора ли спать тебе, Сережа?” — сказал мой отец после долгого молчания; поцеловал меня, перекрестил и бережно, чтобы не разбудить мать, посадил в карету».
А вот отец с сыном в весенней роще: «Как был отец доволен, увидя в первый раз медуницу! Он научил меня легонько выдергивать лиловые цветки и сосать белые, сладкие их корешки! И как он еще более обрадовался, услыша издали, также в первый раз, пение варакушки. „Ну, Сережа, — сказал он мне, — теперь все птички начнут петь: варакушка первая запевает.
А вот когда оденутся кусты, то запоют наши соловьи, и еще веселее будет в Багрове!..”»
Один из первых читателей Аксакова так рассказывал о своих впечатлениях от книги: «Обрадованное сердце, долго черствевшее в холодном уединении, выходит будто из какого-то мрака на вольный свет, на Божий мир…».
«Детство Багрова-внука» запечатлело то, чего в русской литературе еще не было: лад повседневности. Будни, часто столь тягостные и монотонные для взрослых, открылись читателю со стороны детской — как Божий день . Как простор для добромыслия и доброделания, для ежеминутных открытий. «Всякое дыхание да хвалит Господа».
В одном из писем Ивана Сергеевича Аксакова своей невесте, опасавшейся «пошлости» семейных будней, есть такие слова: «Разве может опошлить человека ежедневная будничная жизнь, когда есть молитва, когда есть возможность читать Евангелие?»
В жизни Багровых совсем немного идилличности и патриархальности в их нынешнем смысле. Но само течение книги столь мощно устремлено к Богу, к идеалу христианской благочестивой жизни, что, увлекшись повествованием, нельзя не отдаться душой этому течению. Нельзя не полюбить Багровых и не повторить вслед за автором (в финале «Семейной хроники»): «Прощайте! <...> Вы — не великие герои, не громкие личности; в тишине и безвестности прошли вы свое земное поприще и давно, очень давно его оставили; но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь исполнена поэзии, так же любопытна и поучительна для нас, как мы и наша жизнь, в свою очередь, будем любопытны и поучительны для потомков. <…> Могучею силою письма и печати познакомлено теперь с вами ваше потомство. Оно встретило вас с сочувствием и признало в вас братьев <…>»