Sophie — это Соня, которой в ту пору было десять лет. Марихен — Маша, ей было тогда тринадцать лет. Грицко — это Гриша, ему уже двадцать три. Вере — двадцать пять, Оле — двадцать два, Наде — восемь, а Любе всего семь лет.
Непоседливый и деятельный Ваня рано покинул родительский дом и по жизненному опыту быстро обогнал старшего брата Костю. Окончив училище правоведения, Иван с комиссиями и ревизиями объехал почти всю Россию. С ним все время что-то происходит. Он то просится у царя отпустить его в кругосветное путешествие, то попадает по доносу под арест, то вступает в ополчение, то приводит к православной вере население целого города Романова-Борисоглебска.
Константин же — домосед, всю жизнь прожил рядом с родителями и навсегда остался философом-мечтателем, склонным к отвлеченным рассуждениям и театральным эффектам.
Почти в каждом письме домой Иван то наставляет брата (который старше его на шесть лет!), то высмеивает, то укоряет, то прямо стыдит.
«Пусть он [Костя] изучит Россию не по одной Москве <…>. Но увы! Глух останется Константин к моим воззваниям <…>. Костя точно паук, наткал около себя хитросплетенную паутину <…>»
«Как мне досадно и грустно, что Константин хандрит и ничего не делает! <...> Эх, право, где же у человека воля?..»
«Ведь вот, право, Константин! Он прежде всего справляется о том, русский ли кто и православный. Ест грибы в пост, без рыбы! — восторг и слезы умиленья! — Для меня же прежде, чем я справлюсь, француз ли кто или русский, православный или католик, первый вопрос: каков он вообще человек и бьется ли в нем доброе, христианское сердце…»
«Я не могу подобно Константину утешаться такими фразами <...> „что русский народ ищет царствия Божия!..” и т. д. Равнодушие к пользам общим, лень, апатия и предпочтение собственных выгод признаются за искание царства Божия!..»
«Неужели Костя не сбрил бороды и не скинул зипуна?.. Я никогда не надену зипуна… Не через смешное достигают великие мысли исполнения…»
При этом Иван всегда бросался на защиту старшего брата, когда кто-то из посторонних отпускал шутки в его адрес. Иван громогласно заявлял светской публике: «Прекрасно, что он носит русское платье, несмотря ни на какие шутки и насмешки, мы все должны были бы поступить так, да дрянны слишком…»
Сестры Аксаковы вспоминали, что во время своей смертельной болезни на острове Занте Константин часто звал Ивана, а последнее, что написал в жизни Иван, — воспоминания о старшем брате, оставшиеся неоконченными.
Аксаковы и в Москве, и в Абрамцеве всегда жили открытым домом, и поэтому им неизбежно приходилось то сдерживать натиск любопытствующих, то терпеть наветы сплетников и вымогательство проходимцев, то принимать порой у себя людей случайных и злонамеренных.
Вера Аксакова с грустью записывала в дневнике (декабрь 1854 года): «Большею частью люди, самые жаркие поклонники нашей семьи, или ее идеализируют до неестественности и даже до смешного, или доводят до такой крайности и до уродливости строгость нашего нравственного взгляда, или превозносят до такой степени наше общее образование, ученость даже <…>. Словом сказать, делают из нашей простой жизни (которая слагается сама собою <…>) что-то натянутое <…>. Неужели так трудно понять простоту нашей жизни! <...> мы живем так, потому что нам так живется, потому что иначе мы не можем жить, у нас нет ничего заранее придуманного, никакого плана заранее рассчитанного, мы не рисуемся сами перед собой в нашей жизни, которая полна истинных, действительных страданий, лишений всякого рода и многих душевных невидимых огорчений. <…> Всякий добрый человек найдет в нас сочувствие искреннее, и участие добрых людей нам дорого; но мы не нуждаемся в том пустом участии, которое больше похоже на любопытство, и особенно неприятны эти толки о нас от нечего делать <…>. Нам не нужно этой известности <…>»
А если вспомнить, что многие годы дом Аксаковых находился под пристальным наблюдением тайной полиции, то и вовсе удивительно, как им удавалось сохранять семейный и душевный мир. Это сегодня многие почему-то уверены, что славянофилы проповедовали квасной патриотизм и казенное самодержавие. Реальность же была такова, что начиная с середины 40-х годов и вплоть до конца 70-х славянофилов подозревали в антиправительственном заговоре. Их книги и журналы запрещали, все поездки Самарина, Киреевского, Хомякова и братьев Аксаковых проходили под тайным полицейским надзором. В 1878 году была запрещена деятельность Славянского благотворительного общества, созданного Иваном Аксаковым для помощи болгарскому и сербскому ополчению.