Я не масштабы писателей сравниваю — я говорю о типологии отношений писателя и критика, воспроизводящейся и в наши дни. Теперь приходится видеть, как Пелевину ставят в пример «Чапаева» и «Омон Ра», Леониду Юзефовичу — романы о сыщике Иване Путилине, Александру Иличевскому — его же ранние рассказы, и т. п. Даже если критик прав и прежний роман действительно лучше (что часто и бывает), все равно прав и писатель, не желающий повторять пройденное.
И мне гораздо интереснее, что Ольга Славникова написала не еще одну «Стрекозу...» или «2017», безошибочно воспроизводя собственные находки, а бросилась в омут опасного романа, не побоялась неинтересного героя — офисного менеджера и отработанного в литературе конфликта человека со спецслужбами. Что-то удалось лучше, что-то, на мой взгляд, не удалось. Будущее разберется.
О евреях и велосипедистах
О евреях и велосипедистах
А л е к с е й Ц в е т к о в. Сказка на ночь. «Новое издательство». М., 2010, 196 стр.
Разговор о книге Цветкова я начну со стихотворения «исход», которое, как мне представляется, может многое прояснить в творчестве поэта. Я приведу стихотворение полностью.
велосипедист исчезает из точки a
второму тоже наскучило в точке b
минус в уме в маслянистой дробясь реке
произведением сверху висит луна
a*b sub = /sub a b sin q если речь не о гоях
перпендикулярно к плоскости их обоих
отчая точка a камышовый кров
жил-поживал скалярно мордой к стене
tour ли de france попустил моисей себе
векторных на орду не напастись углов
корни корчуем снимаемся с мест безлисты
гонки за лидером слепо велосипедисты
индексных цифр в жж не изобразишь
в спицах колёс синайский свистит песок
a*b огненный столп высок
соль в узелке да манна в талесе лишь
выше луны-белены где в соплях неистов
свят командир евреев и велосипедистов [1]
Если мы захотим прочитать стихотворение вслух, то сразу столкнемся с проблемой: непонятно, как правильно произнести формулу: a*b = a b sin q . Написанные математические формулы, вообще говоря, не имеют однозначного фонетического эквивалента. Они беззвучны, как мертвый язык, как чистый смысл, как след от копыта истины. Лейбниц писал: «Нетрудно было бы с помощью одних согласных создать язык вполне понятный на письме, но говорить на нем было бы невозможно. Кое-что от такого языка есть в алгебре. Когда язык в письменной форме яснее, чем в произношении, это признак того, что на нем больше пишут, нежели говорят. Возможно, именно таким был ученый язык египтян, таковы для нас мертвые языки» [2] .
На языке математики — не говорят никогда. Языком математики можно говорить обо всем (почти). Поэзия жива человеческим голосом, навсегда спаяна со звуком родного языка, в поэзии слово ветвится и колеблется, перебирая, перетирая, смешивая семантические обертоны. Математика — немой язык космополитов, который придумала для себя замкнутая каста интеллектуалов, чтобы понимать друг друга строго и однозначно. Деррида полагал, что движение языка к алгебре есть умирание.
Зачем нужно Цветкову вводить в свой стихотворный текст математическую формулу, к тому же формулу совсем не очевидную большинству его читателей? Неужели просто из желания щегольнуть своими обширными познаниями в разнообразных, далеких для гуманитария предметах? Вряд ли все так тривиально. Скорее здесь формула — это именно знак, указатель направления, если не прямо к смерти, то к онемению.
Но для того чтобы обозначить такой общий смысл, подошла бы любая математическая формула. Может быть, кроме E = mc2, которая уже обросла самостоятельной семантикой, от математики далекой, да и прочесть эту, вероятно, самую знаменитую в мире формулу легко. Например, по-русски простеньким хореем: «е равно эм це квадрат».